– Дети уснули, начать эвакуацию, – слышу я напряженный Машкин голос, а передо мной мелькают переходы: бегу я со всех ног.
Когда-то очень давно папа спас всех нас – запуганных, умирающих от лучевой болезни, от космического вируса. Спас и согрел каждую из нас. И мы доверились ему, потому что у нас была мама, да и он сам оказался просто волшебным папой, а у этих двоих нет никого, кроме них самих, просто вообще никого, я это очень хорошо понимаю. И Машка это понимает, и Лерка, а вот Лешка из «щитоносцев» подобного даже представить себе не может, нет у него такого опыта.
Я влетаю в госпиталь, помаргивающий сигналами ожидания, и всматриваюсь в экран. Удаленное сканирование несовершенно, но даже то, что удалось установить, уже очень серьезно. Мне кажется, этих двоих лучше всего поймет тезка моя, которая дочка Вики; впрочем, это обсудим еще, сейчас главное спасти.
– Принять эвакуационный бот в трюм, – слышится голос командира звездолета. Все правильно, ситуация у нас экстренная, время играет очень большую роль.
Я почти вижу в своем воображении, как капсулы со спящими детьми специальным подъемником отправляются сюда – с огромной скоростью в разряженном для снижения сопротивления воздухе. Принцип тот же, что и у пневмопочты, потому стоит ждать с минуты на… Оп! С тихим звоном в госпитале оказываются две капсулы стандартного образца. Квазиживые молниеносно избавляют детей от одежды, укладывая в лечебные.
– Одежду на анализ, – приказываю я, потому что инструкции писаны кровью.
Так, что у нас тут… Вывод ядов начат, поверхностные повреждения… Ой. Я очень хорошо знаю из своего детства, что означают эти поверхностные повреждения – детей били до обморока, причем именно били, судя по всему. Хотя нет… не только…
– Маша, – зову я сестру. – Они как из лагеря, в крови яды трех видов, галлюциногены, усилители агрессии.
– Я это подозревала, – отвечает она мне. – Еще что?
– Повреждение кожного покрова, мышц, и… – я тихо сообщаю ей, что мне показывает экран диагностики, на что сестренка реагирует очень экспрессивно, потому что больно им делали очень по-разному, а не только били, получается. – Адреналиновый шок, ишемия мозга, как будто они испытывали нехватку кислорода, ну, помнишь…
Записи Отверженных мы все изучали, конечно. Мне положено, потому что я врач, а Машка и сестренки – по долгу службы. Так вот, там описывались результаты кислородного голодания – последствия экспериментов на детях. Хорошо, что Отверженных больше нет, потому что за такое я даже и казни адекватной не придумаю. Но, выходит, опять то же самое? Из прошлого или… Неясно.
– Работай, Танечка, – тяжело вздыхает все понимающая Маша.
И я работаю, вот только коктейль веществ в крови детей мне совершенно непонятен. Можно было бы объяснить какой-то «магией», которая, по свидетельству мальчика, «не работает», то есть с детьми играли, но так как вещества активны… Или, возможно, еще какой-то яд стал таковым в результате изменения? Возможно такое?
– Вэйгу, прямой канал с центральным, – спокойно командую я.
Подтверждения не требуется, что демонстрирует небольшой знак синхронизации каналов, зажегшийся на экране. Мне нужны данные центрального госпиталя флота, который сейчас загружен детьми почти до упора. Но вот именно текущая ситуация дает мне абсолютный приоритет.
– Мозг и прочие органы лечить после вывода ядов и устранения поверхностных повреждений, – сообщает мне госпиталь. – Мнемографирование только поверхностное.
Тут я согласна – нужно считать самые базовые и наиболее травмирующие образы. Это просто необходимо, так будет правильно. Очень хорошо, что существуют инструкции, помогающие принять решение в сложных случаях, хотя папа эту инструкцию видел очень в далеких краях, спасая меня с сестренками.
Я заканчиваю задавать программу лечения, Вэйгу подтверждает синими и зелеными индикаторами, а дети спят. Я замечаю, что девочке, судя по карте повреждений, досталось больше, что возвращает меня к мысли об Отверженных. Им почему-то особенно нравилось мучить именно девочек. Множество примеров этому, причем они получали какое-то совершенно непонятное удовольствие именно от девичьих слез. Значит, есть вероятность, что и тут они отметились.
– Девять суток, – озвучивает мне Вэйгу вероятные сроки окончания лечения.
– Благодарю, – киваю я и разворачиваюсь в сторону выхода.
Теперь автоматика под управлением квазиживого мозга, соединенного со своими коллегами в единую сеть, будет восстанавливать детей, а я понадоблюсь лишь на этапе мнемографирования. Нам же с Машкой и девочками стоит проанализировать разговоры детей, учитывая то, что мы уже о них знаем. Ну и выработать стратегию общения, конечно. Но что-то мне подсказывает – не зря с нами наши практиканты. Дар у Васьки не самый обычный, он-то интуит, но, похоже, универсал, а таких у нас пока немного.