Огоньки на берегу увеличивались, приближались. Берег здесь был пологий и твердый, до шоссе – рукой подать. Вспомнив об этом, Майк даже удивился: как это он раньше не додумался – идеальное место для высадки!
– Держать на огни! – приказал он.
– Отлично, сынок!
Твердость его голоса понравилась Хору. Каноэ резко свернули к берегу – туда, где Майку было знакомо каждое дерево в саду двухэтажной белой виллы, все комнаты которой были сейчас ярко освещены.
Бэзил Мангакис только что сделал коктейль – свой любимый, «Эль президенте», и принес его в сад Корневу. Передав стакан гостю, он уселся в легкое кресло, плетенное из разноцветных пластиковых шнуров, и с наслаждением вытянул ноги.
Он был среднего роста, широкоплеч и, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, узок в поясе. Коричневая трикотажная рубаха, распахнутая на груди, обтягивала мускулистый торс атлета. Густая шевелюра увеличивала и без того крупную голову. Из‑под широких бровей пронзительно смотрели черные, как антрацит, глаза.
– Что же вы льете сюда? – спросил Корнев, отхлебнув из низкого и широкого розоватого стаканчика, протянутого ему Мангакисом.
– Ром, лимонный сок, сахар и лед. Круглолицый, пожалуй, излишне полноватый Корнев хитро улыбнулся.
– Э‑э, нет, – погрозил он со смехом хозяину дома. – Вы что‑то скрываете. Я знаю «Эль президенте». Но откуда у него этакая… я бы сказал… свежесть?
– Ладно, так уж и быть!
Мангакис с наслаждением отхлебнул из стакана, шутливо вздохнул.
– Пользуйтесь моим открытием… Я добавляю сюда несколько капель болгарской «мастики», что‑то вроде водки с запахом капель датского короля. Мне тут знакомый из болгарского торгпредства подарил несколько бутылок, вот я и экспериментировал.
Он подмигнул.
– Хорошо все‑таки быть международным чиновником. В вашем посольстве меня угощают водкой. Французы предлагают отличное вино…
– А что англичане?
Грек помрачнел.
– Вы спрашиваете это лишь затем, чтобы еще раз услышать о моей любви… (он выделил голосом последнее слово) к этим носителям демократии?
Корнев почувствовал себя неловко.
– Извините, Никос.
Мангакис поспешил сменить тему:
– Вы мне лучше скажите, когда появится мой дорогой шеф мистер Гвено? Откровенно говоря, блестящий молодой человек. Отличный экономист, умница, а вот кое‑какие африканские черточки ему все‑таки мешают, например неточность.
При свете, падавшем с веранды в сад, Корнев задумчиво смотрел на Мангакиса.
Кто он, этот непонятный человек? Его лоб исполосован глубокими морщинами. Левая щека обезображена бело‑розовым, не поддающимся загару рубцом. Подбородок тяжелый, квадратный, решительный. В черных блестящих глазах глубокая грусть, сменяющаяся напряженной настороженностью.
Они знакомы уже много лет, но что он, Корнев, в сущности, знает о Мангакисе?
Советник словно прочел мысли Корнева.
– Все наблюдаете, – сказал он и непонятно почему вздохнул, отвернулся, забарабанил пальцами по своему стакану. Неожиданно он обернулся и глянул прямо в лицо гостя:
– Скажите… вы верите в предчувствия? Лицо его было напряженно‑внимательным.
– Я верю в телепатию, – отшутился Корнев. Грек не принял шутки.
– Нет, – покачал он головой. – А я… не то чтобы верю в предчувствия… – он улыбнулся беззащитной и грустной улыбкой, – но вот уже несколько дней, как мне почему‑то очень тревожно.
Корнев прищурился.
– Это потому, что газеты и радио уже много недель твердят о предстоящем вторжении?
– Нет!
Советник резко отодвинулся.
– Они не посмеют!
– Почему же? – спокойно продолжал Корнев. – Правительство Боганы зашло, по их мнению, достаточно далеко. Монополиям здесь уже не развернуться. Собственность иностранцев практически национализирована. Земельная реформа идет полным ходом. И если этот процесс не остановить…
– Вы с ума сошли! – почти выкрикнул Мангакис. – Ведь это только эксперимент!
– Вот те, кто готовит вторжение, и не желают продолжения этого эксперимента, – жестко отрезал Корнев. – Кроме того, если для вас лично это эксперимент, то для боганийцев это выбор будущего.
– Ладно…
Мангакис махнул рукой. Он был взволнован, лицо его напряглось.
– В конце концов, сейчас уже не время «дипломатии канонерок». Вторгнуться в независимую страну, чтобы свергнуть правительство, это уж слишком.
– И тем не менее вы не хуже меня знаете, что всего в каких‑нибудь ста пятидесяти милях отсюда португальцы обучают наемников.
Мангакис неожиданно усмехнулся.
– Знаете что, Николае? – сказал он с грустной улыбкой. – А я ведь думал, что здесь, в Африке, я в общем‑то найду то, что искал много лет, – покой. Покой, интересную работу. Буду воспитывать дочь и ловить рыбу. И никакой политики. Быть вне лагерей – не бороться, а просто жить – без побед, но зато и без поражений.
Корнев промолчал. Он тянул коктейль и смотрел в небо. Луны не было, и звезды казались особенно яркими. С океана время от времени набегал прохладный, пахнущий прелыми водорослями ветерок и шелестел в невидимых гривах высоких королевских пальм, гладкими серыми колоннами стоящих в саду.
