— Саша! Гатаев не мог работать после. Ночью стук машинки — как молотком по голове. Я бы на месте Гатаева сначала закрыл дверь в свою комнату. Квартира же с подселением.
— Ты же сам говорил… Что соседка в ночную смену работала.
— Тем не менее. И потом, не думаю, что Гатаев высчитывал, как его соседка работает. В любом случае при закрытых дверях ему спокойней. Вот мы с тобой вдвоем. Ты дверь закрываешь?..
— Да-а-а… Логично. А откуда ты взял, что Гатаев долбал какие-то стишки?
— На! — и я даю Сашке листик, который подобрал в комнате у Гатаева. И на листике напечатано:
— Белиберда! — говорит Сашка. — Тем более откуда сентябрь, если сейчас август?.. Или он прошлый год имел в виду? Было такое… Какая-то у автора замедленная реакция… Ну ладно! Дальше-то что?
— Дальше переверни листик. Молодец! Читай. Можешь вслух.
И Сашка читает. На обороте написано карандашом:
— На-а-армально… — реагирует Сашка.
— Так вот. Видишь дату? Тот самый день. Соображаешь? «К друзьям несвоевременный налет» — соображаешь? Карандашом — это Гатаев. А сами стихи — на машинке, но не гатаевской. Шрифт другой.
— У нас в цехе есть поэт. Серега. В стенгазету пишет. «Мы чиним насосы. В маслах, в купоросах. Такие вопросы. Решать нам непросто». И в газету тоже посылал. Ему обратно все время приходит. Но — «с уважением». Там так и написано всякий раз… И в каждом цехе — по стенгазетному поэту. Представляешь, сколько их по всему городу?!
— Представляю, — говорю я. И представляю. А сам себе думаю…
И опять мы с Ю. А. Дробышевым сидим у него в кабинете. И я ему явно мешаю, ему явно надо работать. И я понимаю, в общем-то, что у него номер горит. Все-таки «районка» пять раз в неделю выходит. А сотрудников в газете не так уж много. Впрочем, теперь еще меньше. Гатаев…
Поэтому Ю. А. Дробышев сначала выдерживает меня с часик перед кабинетом. Но нет худа без добра, и я листаю подшивку, ищу фельетоны Гатаева, нахожу их только через газетных полгода — где вместо «и. о.» стоит другая, незнакомая мне фамилия: редактора, ушедшего на пенсию. Читаю. Нравится…
Наконец Ю. А. Дробышев впускает меня. Сидим.
— А кто-нибудь знал о его больном сердце? — спрашиваю.
Ю. А. Дробышев оживает. Ему хочется помусолить эту тему. Снова суровый, удрученный мужчина отыскал жилетку. И он говорит, что никто и никогда, что у Лешки было больное самолюбие, что вот как раз редактора на пенсию провожали, что много съели-выпили, что духота… И Лешка там сломался. Только не там, а когда уже все разошлись, и они вдвоем до дому добирались. И Лешка зубы сцепил и повалился. Потом сам по стенке поднялся. Это когда друг Дробышев раскис и… заплакал. Потому что ни одного такси, и телефона рядом нет, и вообще на улице никого нет. И кому быть в два часа ночи? И вот Лешка сам поднялся по стенке. «Не пугай, — говорит, — сам себя!» Еще говорит: «Ну, перепил! Бывает со мной!» И они потихоньку добрели до его дома. Соседка не спала, вязала что-то на кухне. Лешка ее успокоил, называется! «Это, — говорит, — мы с проводов редактора! Вы же понимаете!..» А он и выпил-то всего две рюмки. Так вот…
Ю. А. Дробышев вздыхает, отгоняет воспоминания и облако дыма:
— Вы знаете, что журналист использует в фельетоне десятую часть собранного материала?
— А остальное?
— Хранится в папке до суда. До возможного суда. У Лешки как раз за три года до редакторских проводов суд был. Выиграл. Был такой «Терем-теремок» у него. Вот так-то… Вы давно у нас в городе?.. А, ну тогда не помните — до вас еще… Выиграть-то выиграл, но нервы… Вот и сломался… А «Будет музыка, будет вечная музыка» читали? А, вот сейчас, да?.. Это его последний опубликованный… Ну, вот. Лешку тогда избили. Он прямо к ним сунулся, к фарцовщикам. А они его избили. Утром приходит, говорит: «Это у меня лицо в клеточку — всю ночь на авоське спал…» А вы вот, милиция, кстати!.. А меры не принимаете! А хулиганья расплодилось!
