— Зазря не зазря, а приказ исполнить надо, — буркнул Левушкин из-под брезента. И слегка толкнул притихшего, замерзшего подрывника: — Слышь, Бертолет, как ты думаешь, вспомнят о нас после войны, если не доживем?
— Именно о нас с тобой?
— Да нет... Вообще... О майоре, о Гонте... Конечно, если и я загремлю, так хотелось бы, чтобы какая-нибудь всплакнула: мол, был такой Левушкин, хороший парень, хоть и дурак... Вот ведь б о л ь ш и м л ю д я м, ну, писателям, скажем, которые что-то сделали, дали другим, ну, изобрели, им везет — долго их помнят, почитают. А если человек отдал свою жизнь, все, что у него было, без остатка... вот как майор... мало ли это?.. Почему о них не помнят?
— Что память? — просипел Бертолет. — Вот пройдет много лет, сменятся поколения, и станет эта война историей... Много ли мы о войне 1812 года думаем?.. Нет, знаешь, самое главное, чтобы каждый делал свое дело, не заботясь о памяти. П а м я т ь — з а б о т а д р у г и х...
— Вот и пусть позаботятся, — сказал Левушкин сердито. — Пусть!..
— Так оно и будет, — успокоил разведчика мудрый Андреев. — Добрых людей не забывают...
Снежный порыв внезапно сник, небо расчистилось, и далеко внизу заиграли светлячки. Вскоре донесся и рев грузовика, буксовавшего на мокрой колее. Темное угловатое пятно с глазками-светлячками обозначилось на снежном склоне и стало медленно приближаться.
— Прибыли! — облегченно вздохнул Левушкин. — До чего настырная публика.
— Аккуратисты, — поддакнул Андреев. — Вынь да положь!
— Ну, пора и нам, — сказал Левушкин и, кряхтя, тяжело поднялся. — Свое дело сделали... Да только хорошо бы их еще дальше заманить, а?
И вдруг вдали, за горизонтом, небо вспыхнуло, как вспыхивают пары бензина, и заиграло красными и белыми всполохами. Гулом отозвалась этому внезапному свету земля.
Зарево разрасталось, мигая и подсвечивая низкие плотные облака.
— Это там... под Деснянском, — прошептал Бертолет. — Значит, обоз с оружием добрался...
— Дошел! — сказал Левушкин. — Дошел!
Они стояли, не в силах оторваться от красных бликов за горизонтом.
Затем Левушкин хлопнул товарища по плечу и сказал, смеясь и плача:
— Все, Бертолет!.. Все!.. Нет, что же мы наделали, а? Что же мы наделали, что даже самому страшно!.. Как же мы все это прошли, как сдюжили? Как мы им, а?
— Своя земля! — солидно объяснил Андреев.
— Эге-ге-гей! — закричал Левушкин, приплясывая на пригорке, и этот хриплый восторженный вопль покатился вниз, к темному угловатому пятну, издававшему глухой рез на белом склоне.
Грузовик замер, как будто шофер услыхал крик Левушкина. Штырь натяжной антенны настороженно уставился в зимнее небо, ловя в эфире сигналы тревоги. Затем грузовик принялся разворачиваться.
— Поздно, поздно! — закричал Левушкин и, вспомнив вдруг о своем командирском положении, вытер грязной ладонью лицо и насупился. — Ну, приказ мы выполнили, — сказал он. — В полном объеме. Теперь распоряжение такое: мне и Андрееву идти к Деснянску на соединение с нашей ударной группой. Им кони будут к месту... А ты, Бертолет, дуй к плоту... Возьми Галку и Степана под свою охрану. Доставишь в отряд... Хорошая она дивчина... И будь здоров!
Они поцеловались.
— Дай, черт нескладный, я тебе тяжеловоза заседлаю, поедешь, как на печке...
— Прощай, Левушкин! — прошептал Бертолет.
Зарево в стороне Деснянска все разрасталось, оно пульсировало белым огнем, и чуть подрагивала под ногами партизан земля.
— Аэродром подрывают, — констатировал Левушкин.
Уже съехав с пригорка, Бертолет остановил своего мерина. Вспомнив о блокноте, доставшемся ему от Топоркова, он похлопал по карманам, отыскал огрызок карандаша и сделал последнюю запись:
Когда Бертолет оглянулся, он увидел на белом пригорке, подсвеченном заревом, лишь телеги с пустыми ящиками...
— Нет, махорочка, что ни говори, штука стоящая. Возьми вот сигареты нынешние, особенно с фильтром. Крепости в них никакой — кислота одна. Изжога потом. Кислотность у меня очень нервная: чуть что не по ней, сразу так запаливает — соды не хватает. А из махры к концу дня свернешь «козу», пару раз затянешься — мигом мозги прочищает...
Шарапов говорит медленно, не спеша оглаживая и ровняя слова языком, лениво проталкивает их между губами.
— Ну и как, прочистило сейчас?
— Трудно сказать...
Тихонов нетерпеливо барабанит пальцами по спинке стула и бормочет:
— Непонятно, неприятно все это...
Шарапов спокоен:
— Поищем, подумаем, найдем.
— А если не найдем?
— Это вряд ли. И не таких находили...
— Тогда давай думать, черт возьми, а не тянуть баланду про махорку!
Шарапов протягивает руку и снимает с электрической плитки закипевший чайничек.
