Топорков слушал. Он еще плотнее натянул на себя шинель, как будто озябнув от слов командира, но в движениях его появилась уверенность и в глазах пригас пронзительный блеск.
Командир и заместитель с участливой почтительностью смотрели на майора.
— Хорошо. Дайте мне автомат. Гранат, сколько унесу. И проведите через болото.
— Это глупость, — хмуро сказал Стебнев и прищурил птичьи глаза.
— Возможно. Но я уйду.
И, поправив шинель, клонясь вперед тощим длинным туловищем, майор вышел из землянки.
— Может быть, и уйдешь, — пробормотал командир. — Завтра!
Заместитель встревоженно посмотрел на него.
Пришел вечер, и вспыхнули партизанские костры, отбрасывая мельтешливые тени. Топорков по-прежнему сидел неподалеку от коновязи, и глаза его, глубоко ушедшие под лобные дуги, не отражали мятущегося пламени.
Никто не обращал на Топоркова внимания, в партизанском отряде привыкли к появлению с «той стороны», от немцев, молчаливых, странных людей и к внезапному их исчезновению. Излишнее любопытство здесь было бы неуместным.
Уютно и мирно пофыркивали лошади, хрустели сеном, звенели сбруей. У ближнего костра, хлопая ладошкой о ладошку, приплясывал неунывающий старичок Андреев, мрачный темнобровый Гонта подбрасывал в костер сучья, и медсестра Галина скользила легкой тенью поодаль, бросая взгляды в ту сторону, где примостился подрывник со странным именем Бертолет.
Топорков видел их, и слышал негромкие голоса, и хруст сена, и металлическое позвякиванье, и треск.
Они жили. Окруженные врагом, загнанные в леса, встречаясь каждодневно с лишениями и смертью, они все-таки жили... Они приплясывали у костров, смеялись во весь голос...
А там, в двухстах километрах, под Деснянском... Топорков зажмурил глаза, и в ушах тут же раздался металлический, сухой голос: «Erster, zweiter, dritter, vierter, fünfter!.. fünfter!.. fünfter!.. fünfter!..»
Этот голос впился в него и тряс, колыхал иссушенное, легкое тело.
— Товарищ гражданин! — заорал в самое ухо часовой, продолжая трясти Топоркова за плечо. — Никак не докличешься!.. Вас до командира просют!
— Слушай, майор! — подняв массивную голову, сказал командир. — Обоз с оружием мы вышлем! Есть тут одна идея...
Ритмично стучали в полумраке два молотка. Под навесом, где на стенах висели немецкие шмайссеры и карабины и аккуратными штабелями высились цинковые коробки с патронами, Топорков и заместитель командира Стебнев заколачивали большие ящики.
— Ты все-таки будь осторожен, майор, — вгоняя гвоздь за гвоздем, говорил Стебнев. — Связь у н е г о налажена неплохо. Рации, конечно, никакой не может быть, но доносит быстро...
— «Почта»? — спросил Топорков.
— Вероятнее всего. И где-то совсем близко... Так что об обозе они, наверно, узнают уже завтра или послезавтра... — Стебнев подхватил ящик, вынес его из склада под деревья, где стояли четыре пароконные телеги. Дно телег было выстлано сеном.
Стебнев поставил ящик на телегу, аккуратно уложил его.
— Думаю, предатель напросится вместе с обозом, — тихо сказал Стебнев, и круглые его глаза хитро прищурились., — Уж больно лакомый кусок, этот обоз. В заслугу причислится.
Под навес, пригнувшись, вошел командир.
— Ну что ж! Все идет как надо! Добровольцы нашлись, майор! Парни знают, что идут на большой риск. Сказано им — везти оружие в Кочетовский отряд, соседям, за речку Сночь. Сказано, что ты оттуда. Что по званию майор... — Командир посмотрел на большие мозеровские часы с треснутым стеклом, ремешок которых впился в его мясистую руку. — Кстати, вот что...
Он снял часы и протянул их Топоркову.
— Прими. Пригодятся.
— Спасибо.
— Заместителем твоим пойдет Гонта. Толковый мужик.
— Он знает?
— Нет.
Командир вздохнул, отчего выпуклая, шарообразная его грудь мощно натянула портупею.
— Пойдем представлю тебя ребятам, майор. И смотри в оба!..
В тумане, меж деревьев, двигалась какая-то группа. Неясные, зыбкие тени словно бы проецировались на белый экран. Чуть слышно поскрипывали колеса, и сочно, свежо чавкали, ввязая в мокрую землю, копыта и сапоги: чвак, чвак, чвак...
Впереди шел веснушчатый разведчик Левушкин, шел настороженно, прислушиваясь, указывая обозу путь по каким-то лишь ему одному известным приметам.
У первой телеги — груз укрыт под слоем сена, но видно по колесам, что тяжел, — шел Гонта. Из-под сена, как указательный палец, выглядывал ствол трофейного МГ. Если бы не этот пулемет, то картина была бы мирной, почти идиллической: мужички в извозе...
Следом вторая повозка, с Мироновым. Этот шел мелкими шажками, бодро, и пуговицы на его шинели сияли, и подворотничок был подшит чистый, будто собрался сверхсрочник в субботнюю увольнительную.
У третьей повозки — Бертолет с парикмахером Берковичем. Эти шли задумчивые, ссутулившись, один за другим, будто несли, как бревно, одну общую тяжкую ношу.
Четвертая телега — Степанова, запряженная трофейным битюгом. За телегой, поводьями к задку — две заводные лошадки.
