Костер постепенно догорел, не получая подкрепляющей его пищи сухих прошлогодних веток и хвороста. Зола покрылась серым саваном, на котором временами появлялись гоняющиеся друг за другом озорные искры. А мы сидели и слушали неистощимого на выдумки Рыжика, избравшего на сей раз объектом внимания женский монастырь в одном из графств Уэльского королевства. Уже с самого начала я, зная друга, как свои пять пальцев, предположил, что все монашенки влюбятся в него по уши. По ходу красочного, живописного повествования так оно и оказалось. Да что простые монашенки! Выяснилось, перед «шармом и красотой» Рыжика не устояла даже сама цитадель нравственности — мать-настоятельница. Смиренная, аки овца, она молила его остаться в монастыре навсегда. Гм, в качестве ночного сторожа… Но бедный гном, измученный обильным женским вниманием, почел за благо тихо смыться подобру-поздорову.
Вволю насмеявшись над невероятными похождениями рыжего прохвоста, вся компания отправилась в палатку на отдых. Еще задолго до этого Сен расставил на специальной подставке стеклянных стражей.
Наверное, с час, если не больше, я никак не мог уснуть. Просто лежал, представляя милое лицо Арнувиэль, да слушал вой поднявшегося сильного восточного ветра, шум шелестящей листвы и скрип толстых ветвей старого дерева. Все это постепенно сложилось в колыбельную, убаюкавшую меня незаметно и мягко. В эту ночь я увидел странный сон, нежданно-негаданно очутившись перед заброшенным домом, на чердаке которого я обитал босоногим оборванцем.
— Здравствуй, Малыш, — окликнул сзади чей-то знакомый, хоть никогда ранее не слышанный голос. — Давненько не встречались.
Резко обернувшись, я глухо ойкнул. Передо мной сидел Ворчун:
— А ты повзрослел, — спокойно, с затаенной печалью отметил он затем, — но… так и должно быть. Время идет, дети растут.
— Ворчун, — я заплакал, не имея сил сдержать слезы. — Почему ты пришел только сейчас? Я так скучал по тебе.
— Не раскисай, Малыш, — кот строго посмотрел прямо в глаза, — а не приходил, потому что не мог. Да и нужды особой не было. Но я… Тоже тосковал. Поверь…
— Да, — растерялся я, — конечно…
— Однако, Малыш, время уходит, а я здесь по важному делу. Оно касается твоей подружки, заключенной в плен стеклянного гроба. К его прозрачной поверхности нельзя прикасаться, не то… гроб рассыплется на мелкие осколки вместе с телом девушки, ибо они слиты в единое целое. Помни это! И здесь, Малыш, не поможет магия янита, а сила амулета Золотого Оленя бесполезна.
— Но ты ведь скажешь мне, как поступить, Ворчун? — с надеждой спросил я.
— Ну, разумеется, иначе я бы не появился. Слушай внимательно, этого забыть нельзя: разрежь над гробом руку и полей его поверхность своей кровью. Только таким образом злые чары сгинут, стеклянный лед истает, а девушка останется живой и невредимой.
— Откуда у тебя эти сведения, Ворчун?
— Эх, Малыш, коты вообще много знают, да, к счастью, почти всегда предпочитают молчать. Ведь гораздо более мудро слушать, вникать в глубинную суть происходящего, размышлять…
— Ворчун, — я тяжело вздохнул, предвидя ответ. — Мы встретимся, когда я умру?
— Нет, Малыш, сожалею. После смерти люди и коты уходят в разные миры. И теперь мне пора, Малыш. Прости… Удачи тебе…
— Не исчезай, Ворчун, — с мольбой попросил я. — Ну хотя бы не так скоро!
— Это не в моей власти, Малыш. Прощай. Помни, гроб в Ар-Фалитаре…
Его силуэт стал неотвратимо блекнуть, расплываться, пока не растворился вовсе.
— Ворчун!
— Алекс, Алекс, — кто-то легонько потряс за плечо, — вставай, дружище. Эко же ты разоспался.
Открыв глаза, я увидел склонившегося надо мной Рыжика. Зная, сколь я обычно легок на подъем, он выглядел встревоженным.
— Уж не заболел ли ты, браток?
— Нет, Фин-Дари, успокойся, — приподнявшись на локте, я огляделся по сторонам. Никого. — А где все?
— Как где? — гном широко ухмыльнулся. — Завтракают, ясное дело. А я за тобой пришел. Поторопись, соня, не то рискуешь отправиться в путь на голодный желудок.
— Дьявольщина! — я вскочил, будто ошпаренный. Надо же столько продрыхнуть. Стыд и позор, черт подери.
Выбравшись из палатки, я на ходу перекинулся с друзьями словами приветствия, сначала направляясь к речушке, где быстренько ополоснул лицо и руки. Л уже потом присоединился к заканчивающей трапезу компании. Но еда в это утро отчего-то совершенно не лезла в глотку. Поковыряв в своей миске без особого успеха, я вернул ее Рыжику.
— Чем, скажи, тебе не по нраву такая наваристая уха? — ревниво поинтересовался он. — Все вон по второй порции попросили, а ты… Каланча, понимаешь, старался, встал ни свет, ни заря, сетью рыбы наловил, промок до нитки. Хм… Ты же, толком не отведав, отказываешься. Как прикажешь понимать?
— Не сердись, Рыжик, — извинился я, — просто почему-то настроения нет. А уха — настоящее объедение, головой клянусь.
— Ну, коли так, — заметно смягчился гном, — что ж, вечером тогда поешь, осталось-то еще много.
