– А мне кажется, я видел именно Рослика, того самого, который долгое время игнорировал требования коллектива делить буханку в порядке строгой очередности, вызывая наш праведный гнев и бессильную зависть. И такого гада ты собираешься выделить среди всех нас? Тьфу! А впрочем, я знаю, почему тебе хочется это сделать. Потому что ты и сам с удовольствием противопоставил бы себя коллективу, но силенок у тебя маловато, да и духу не хватает…
– Да ничего я не…
– Нашел себе героя, нечего сказать, – с горечью произнес рядовой Решетников и повернулся на другой бок, то есть отвернулся от меня.
* * *
«…нет–нет, дорогой Федосей, книг я совсем не читаю и стихов не пишу. Начал было обдумывать повестушку, но теперь некогда – нашу бригаду переквалифицировали. Были мы каменщиками, стали – кровельщиками. Задача: до осени заклеить рубероидом, в три слоя, примерно 800 кв. метров кровли некоего объекта, что возможно лишь при самозабвенном отношении к труду каждого члена бригады. Впрочем, и раньше писать не было никакой возможности в неблагоприятных для творчества условиях борьбы против равенства и братства, но это долго объяснять. А повестушку я все равно напишу, вот вернусь из армии – и напишу. Потому что должен. Что значит «должен»? Ах, да, ведь ты же не в курсе, кто я такой (на самом деле) и что такое финики. Ну, что же, пора открыться.
Понимаешь, Федосей, в отрочестве я обнаружил на антресолях рукопись отца моего, о котором ранее ничего толком не знал. Оказывается, он был англичанином и приехал сюда, в СССР, незадолго до войны. Рукопись представляет собой автобиографические записки, перемежаемые жизнеописаниями предков, а род наш, представь, очень и очень древний, но главное не в этом, главное в том, что много уж веков подряд мы подвергаемся целенаправленной травле со стороны неких фиников. Ох, нет у меня времени (скоро отбой) перечислять здесь все ихние злодейства, но, поверь на слово, предкам моим спасу от них не было. Все погибли! Об этом я узнал из отцовской рукописи, и, не скрою, мне стало страшно. Когда я окинул холодным внимательным взором прожитые годы, мне показалось, что и я тоже и уже давно являюсь объектом ихнего зловредного попечения. Да что прожитые годы! Буквально в самое недавнее время приснилась мне Лидка Бернат, снова грезился свет ее рыжего локона! Ясное дело, это же финики меня подначивают! Им только этого и надо, чтобы я хандрил, бесился и, в результате, совершил что–нибудь безрассудное, например, написал одну такую повестушку. Дело в том, что написание этой повестушки грозит мне большими неприятностями, поскольку имеются здесь, в армии то есть, желающие поскорее ее прочитать и упрятать меня за это куда–нибудь подальше. Ладно, об этом подробнее на гражданке. Нет, все же вкратце расскажу тебе, о чем я хочу написать. А то противно чувствовать себя трусом.
Так вот, я хочу доказать, что финики не существуют. Только пойми меня правильно. Те финики, которые растут на пальмах, те, разумеется, существуют, но я–то другие финики имею в виду, каковые, если все ж таки допустить их существование, следует безжалостно истреблять.
Ведь как было дело? В лютый мороз отец шел по улице, испытывая чувство голода, вызванное нервным возбуждением. Он был тогда влюблен в некую девушку, которая назначила ему свидание, и вот он шел на встречу с этой девушкой, веря, что она не обманет и тоже придет. Был он тогда уже немолод и находился в состоянии творческого кризиса – совсем забыл упомянуть, он же был писателем, отец мой! Даже – поэтом. Может быть, и тоска по родине его мучила. Короче, он уже давно балансировал на грани нервного срыва. И вот, проходя мимо «гастронома», он увидел на витрине вяленые финики, которые, следует заметить, очень любил. Отец купил целый килограмм фиников и принялся их поедать, на ходу выхватывая из кулька, жадно запихивая в рот (повторяю, он был голоден), почти не пережевывая, выплевывая продолговатые бархатистые косточки совсем не по–английски прямо на тротуар. Поначалу финики показались ему как всегда восхитительно вкусными, но довольно скоро он насытился и даже пресытился ими, жевал уже не прожорливо, а через силу. К тому же закоченели пальцы, и выковыривать отдельные плоды из слипшейся массы становилось все труднее. В конце концов, ему надоело с ними возиться, и он выкинул оставшиеся в мусорную урну. Однако во рту долго еще сохранялся невероятно приторный вкус.
Ты, может быть, спросишь, откуда я знаю такие подробности, если всегда говорил, что отца своего даже в лицо не узнал бы, настолько давно его не видел. Да, не узнал бы. Да, настолько давно. А историю со свиданием мне рассказала одна папина знакомая, которой он в тот же вечер сообщил о своем страшном открытии.
