Обычно в свободное от работы время ефрейтор Мочалов, лежа в сапогах на застеленной койке, листал учебник средних веков для шестого класса (намеревался на гражданке все–таки закончить школу), а мы латали обмундирование, зубрили устав, писали письма родным и близким.
И вот ефрейтор подзывал кого–нибудь из нас и спрашивал:
– Когда была… э…например, Столетняя война?
– Не знаю, – отвечал рядовой Тимофеев.
– Не знаю, – отвечал рядовой Алферов.
– Не знаю, – отвечал рядовой Бурба.
– Эх, вы, – вздыхал Мочалов. – А еще из Ленинграда.
И развязывал мешок, и выдавал печатный пря… нет, подзатыльник.
– Ну, а ты, – спросил он однажды меня, – вот ты знаешь, когда была Столетняя война?
– Тогда–то и тогда–то, – ответил я.
– Х–м, – сказал Мочалов. – Ну, допустим. А если подробнее?
– Ну, под Азенкуром наши здорово французикам накостыляли.
Некоторое время Мочалов молчал. Потом спросил недоверчиво:
– Как ты говоришь? «Ваши»? «Накостыляли»?
– Ну да, – ответил я. – Но сначала тяжко пришлось, товарищ ефрейтор, ох, тяжко. Сами посудите, три дня шлепали под проливным, хуже, чем в Англии, дождем, кормились исключительно лесными орехами. Четверть личного состава болела дизентерией, то есть, говоря по–простому, дристала через шаг. Башмаки совсем стерлись, большинство шли босиком…
– Ты это… – перебил меня потрясенный ефрейтор, – ты ступай… ступай.
Он даже про ужасный свой мешок позабыл, но на следующий день в одном из тупиков Лабиринта подстерег меня и сказал:
– Давай–ка присядем. Погутарить надо.
Мы присели на какую–то длинную, уходившую во мрак трубу неизвестного назначения, и Мочалов продолжил:
– Образованность и хорошие манеры выгодно отличают тебя, парень, от остальных прочих.
– Благодарю вас, товарищ ефрейтор, – смущенно проговорил я.
– Ты не кривляйся, а слушай. Подполковник поручил мне время от времени задушевно с тобой беседовать, а потом содержание этих бесед ему пересказывать. И чтобы я следил, куда ты бегаешь в самоволку. И, если представится случай, выкрасть у тебя рукопись повествования твоего. Обещал мне за это дембель досрочный, понял? Но ты не ссы, я с роду никого не закладывал, такое мне впадлу. Подзатыльниками я иной раз злоупотребляю, есть грех, но ведь с вами, салагами, и нельзя по–другому, вы же борзеете не по дням а по часам. Но чтобы кого закладывать… И все ж таки рукопись спрячь от меня подальше. Не искушай.
Растроганный признанием старослужащего, я ответил не менее искренне:
– Можете, товарищ ефрейтор, успокоить товарища подполковника. Времени для творчества у меня просто нет, поэтому повествование не готово даже вчерне. Прятать мне от вас, увы, нечего.
– Ну и молоток. А вот если бы тебе создали условия, о чем написал бы?
– О чем? Понимаете, на протяжении многих веков наш род, коего последним представителем я являюсь, преследуют финики. Впрочем, это версия моего папы, якобы от них претерпевшего. Я неспроста употребил союз «якобы». Не верится мне в их существование. Но если все–таки допустить, что они существуют, тогда я намерен бороться. Вы спросите, как? А вот именно повествованием своим! Я задался целью заманить их в повествование и там уж померяться с ними силами! Но, разумеется, товарищ ефрейтор, я отдаю себе отчет, сколь нелегкую задачу я перед собой поставил. Вдобавок, это ведь только на словах я такой храбрый, а в жизни–то боюсь их ужасно, они же мне повсюду мерещатся. Мне бы вот только отслужить спокойно…
– Финики, значит? – спросил Мочалов, побледнел и начал заплетающимися пальцами развязывать мешок. – Табак у меня там, – бормотал он, – табачок. Ща покурим. Да, парень, трудно тебе, хотя ни хрена я не понял, что ты тут мне нагородил. Знаешь, зови меня Вадиком. Ну, не при всех, конечно.
* * *
И вдруг Тобиас прислал мне письмо:
