Аэроплан стал спускаться, одновременно нагоняя едущий по дороге военный грузовик. Кузов его был пуст, однако казался с высоты маленьким, как спичечная коробка. Но даже когда аэроплан повис над грузовиком на высоте всего пары метров, кузов этот выглядел не спасительной площадкой, а пропастью в адскую пустоту. Нестор Васильевич вылез на крыло аэроплана и приготовился.
– Лишь бы не затормозил, – сам себе сказал Загорский и, спружинив всем телом, прыгнул вниз.
Прыгнул он по всей науке, по ходу движения, прыгнул, целя прямо в центр. Но, однако, несмотря на всю физику и механику, его прокатило по настилу и чуть не выбросило из грузовика – в последний момент он успел ухватиться за борт и остановить падение: тренированное тело не подвело. Загорский глянул вверх и прямо над собой, только чуть левее, увидел нависшее огромное брюха аэроплана и длинное крыло, на котором стоял, изготовившись к прыжку, его помощник. Сейчас Ганцзалин прыгнет вниз, нужно будет его подстраховать.
И как раз в это мгновение грузовик начал тормозить. Водитель услышал удар от падения Загорского и решил, видимо, посмотреть, что случилось с кузовом.
– Стой! – Загорский отчаянно махнул рукой Ганцзалину, но не успел – тот уже отделился от крыла.
Рудый понял, что грузовик тормозит, и тоже сбросил скорость. Но поспеть за грузовиком, конечно, все равно не смог, ведь на аэроплане тормозов нет. Нестор Васильевич увидел, как над машиной скользнуло крыло и с него прыгнула черная фигурка в комбинезоне и шлеме. Уже в воздухе Ганцзалин понял, что происходит и страшным усилием развернулся назад, пытаясь упасть если не в кузов, то хотя бы на кабину грузовика.
И это ему почти удалось. Он упал на радиатор, успел даже ухватиться пальцами за решетку. Но шофер, тормозивший до этого плавно, испугался странного звука и мелькнувшего в свете фар человеческого лица и изо всех сил ударил по тормозам. Инерцией Ганцзалина рвануло вперед, пальцы его разжались, и он покатился по дороге. Загорский скрипнул зубами: слишком нехорошо покатился его помощник, не было видно в его падении настоящей группировки.
Нестор Васильевич, не дожидаясь полной остановки, выпрыгнул из грузовика. Спустя несколько секунд он уже склонился над Ганцзалином, нащупывая пульс. Помощник его лежал совершенно неподвижно, глаза его были закрыты.
– Китаец на свет Божий явился, человек во церкве покрестился. Кость белая, кость желтая, тебе сызнова нарождаться – и так, чтобы никогда не ломаться. Ключ. Замок. Язык. Аминь…
Трижды пробормотав эти, с точки зрения образованного человека, совершенно бессмысленные слова, бабка-ведунья горделиво поглядела на Загорского. Тот только вздохнул. Совершенно напрасно затеяли они всю эту историю с лечением. В конце концов, наложить шину на сломанную ногу Ганцзалина мог бы и сам Загорский. Однако отказаться от помощи добросердечных пейзан было никак невозможно. Кроме того, Нестор Васильевич полагал, что ведунья имеет богатую практику, а, следовательно, навык у нее в этом деле лучше, чем у действительного статского советника.
Однако в конце концов вылилось все это в совершенно шаманские пляски с чтением молитв и заговоров. Нет, Загорский не имел ничего против молитв и заговоров, хотя, по его мнению, два этих вида словесной деятельности трудно сочетались друг с другом, поскольку одна был языческой по своей природе, вторая же – христианской, всякое язычество признававшей за беснование. Но даже и это не смущало Нестора Васильевича – в конце концов, демоны и ангелы не одно тысячелетие существовали рядом и уж как-нибудь найдут между собой общий язык в таком незначительном деле, как заживление ноги у пришлого китайца. Гораздо больше беспокоило Загорского, что заговорами, похоже, дело и ограничится.
– Будет твой китаец жив и здоров – во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, – сказала бабка и протянула к нему ладошку ковшиком.
– А повязку наложить? – спросил Загорский.
– Повязка – дело людское, – отвечала бабка. – А мы по божественной части. Дай, касатик, денежку, не скупись. Кабы не я, забрала бы твоего китайца лихоманка…
Никакой такой особенной лихоманки у Ганцзалина не было, а некоторое воспаление, естественное для его состояния, легко можно было снять настоями мать-и-мачехи и, скажем, брусникой. Но то ли местные ворожеи за время гражданской войны совершенно деградировали, то ли давно уже решили ограничиться заговорами и молитвами, но действенной помощи от них было не дождаться.
Загорский вздохнул и протянул ворожее самую мелкую керенку из числа тех, которые дал ему на дорогу Тухачевский. Ворожея закрестилась и поскорее убежала, видимо, боясь, что важный господин опомнится и деньги отберет. Ну, похоже, шину накладывать придется самому…
