Мэри удивилась: что такое живая еда? Ганцзалин важно объяснил ей, что в Китае есть традиция есть некоторых животных живьем. Это относится к рыбам, креветкам, крабам и мышам, но, впрочем, иногда живьем едят и более крупных тварей – нужен лишь хороший повар-распорядитель.
– Ах, как это ужасно! – переменилась в лице Мэри. – Какие все-таки звери эти китайцы!
Ганцзалин при этих словах улыбнулся чрезвычайно приятно, как будто услышал необыкновенно лестный комплимент.
Загорский поспешил переменить тему, спросив у Мэри, каким образом она выучила русский язык. Журналистка отвечала, что у них в доме был старый дворецкий родом из России. Он подолгу болтал с ней на русском, еще когда она была совсем ребенком. Став постарше, девушка решила усовершенствовать свои знания в университете, и вот теперь они ей неожиданно пригодились.
– А как родители отнеслись к вашему увлечению? – осторожно полюбопытствовал Нестор Васильевич.
– Я росла с матерью, отец погиб еще до моего рожденья, – отвечала Мэри.
Услышав это, Загорский почему-то вздрогнул. Некоторое время он как будто боролся с собой, потом все-таки решился.
– Скажите, а ваша мать когда-нибудь была в России? – спросил он, не глядя на Мэри.
– Увы, нет, – отвечала та, – она ужасная домоседка и никуда дальше лондонских предместий никогда не выезжала.
Услышав это, Нестор Васильевич вздохнул, как показалось Ганцзалину, с явным облегчением. Они выпили еще.
– Как же здесь прекрасно, – сказала Мэри. – Кругом война, разруха, голод – а здесь как будто кусочек рая. Как атаману удалось сохранить тут все?
– Деньги – это большая сила, – отвечал Загорский, ставший почему-то рассеянным. Он все чаще поглядывал теперь в сторону двери, очевидно, собираясь уходить. Мэри перехватила его взгляд и сделалась серьезной.
– Я слышала, господин Загорский, что вы собираетесь в Америку, – внезапно сказала она.
Загорский кивнул как-то неопределенно и посмотрел на нее, ожидая продолжения.
– Раз так, вы наверняка поедете через Гуанчжоу, – продолжала миссис Китс. – Я хотела бы попросить вас об одной услуге. Я понимаю, это не совсем удобно, мы ведь только познакомились. Однако мне некуда деваться и не к кому больше обратиться. Мне очень нужно передать кое-что одному человеку в Гуанчжоу. Местной почте я не доверяю, а сама окажусь там, видимо, еще нескоро. Так не могли бы вы отвезти от моего имени один пакет…
Загорский внимательно смотрел на нее и ничего не говорил. Она, видимо, истолковала этот взгляд по-своему и воскликнула:
– Честное слово, там нет никаких шпионских сведений, клянусь вам чем хотите!
– Не клянитесь, – улыбнулся Загорский, – мне это совершенно все равно. С тысяча девятьсот семнадцатого года Россия перестала быть моей родиной, меня держат здесь лишь некоторые личные обязательства.
– Вот и прекрасно, – глаза Мэри горели из-под темных бровей.
Какие же у нее глаза, думал Загорский, они какого-то неуловимого цвета. Снаружи как будто зеленые, а к зрачку превращаются в карие…
С трудом оторвавшись от ее лица, он с сожалением заметил, что выполнить ее просьбу он не может – атаман запретил ему выезжать из Читы. Мэри удивилась: как это – запретил? Всякий человек обладает свободой воли, которая дарована ему Богом и конституцией, и никакой атаман не может ничего ему запретить.
– Еще как может, – усмехнулся Загорский. – Более того, если мы только попытаемся покинуть город, харачины атамана догонят нас и изрубят в капусту. Теперь вы понимаете, почему я советовал вам держаться от атамана подальше? Что вам, собственно, от него нужно? Интервью и несколько репортажей о боевых действиях? Британия, вероятно, хочет понять, насколько хороши перспективы большевиков на Дальнем Востоке. Могу сказать совершенно определенно: большевики захватят и Дальний Восток, как до этого они захватили всю остальную страну. Может быть, это случится не завтра и даже не через год, но это обязательно случится. Большевики подобны болезненным клеткам, которые без конца размножаются и заражают все вокруг себя. Если Британия не хочет большой войны с Россией, ей придется смириться и вести дела с Советами – так, как если бы во главе страны до сих пор стоял Николай Второй.
– В чем же, по-вашему, сила большевиков? – спросила Мэри несколько боязливо.
– Их сила – в их низости, – отвечал Загорский. – Вам как британке должно быть известно выражение «не крикéт».
– Да, оно означает отсутствие благородства, попрание договоренностей, несоблюдение правил… – Мэри смотрела на него с каким-то странным напряжением.
– Именно. Так вот, все, что делают большевики – это не крикет. Нет правил, представлений, табу, которые нельзя было бы нарушить. Говоря совсем просто, над большевиками нет Бога. Нет ограничивающей их силы – и потому они побеждают. Впрочем, как видим, атаман Семёнов недалеко от них ушел.
– Куда ни кинь – всюду хрен, – вставил Ганцзалин, не изменивший своей любви к пословицам и своей привычке пословицы эти коверкать самым безбожным образом.
Мэри молчала, о чем-то думала. Потом взгляд ее посветлел, и она поглядела на Загорского с каким-то, как ему показалось, торжеством.
