– Зачем это здесь блок? – спросил я матроса, который был ближе ко мне.
Тот, не говоря ни слова, указал на второй блок, прикрепленный к грот-рее, и третий, который приделывали к юту. Я понял, что приготовления к казни уже сделаны. Подняв глаза к верху мачты, я увидел, что два матроса привязывают флаг юстиции, он был еще свернут и опутан бечевкой, которая висела до палубы, чтобы можно было распустить его в минуту казни.
Все эти приготовления делались в безмолвии, которое прерывал только Никк, сидя на конце грот-реи. В половине двенадцатого барабан вызвал всех на палубу. Морские солдаты стали в два ряда у правого и левого борта, в нескольких футах от обшивки и вокруг мачты.
В двенадцать часов без пяти минут Дэвид появился из люка носового трапа, с одного его бока был пастор, с другого – Боб. Он был очень бледен, но шел твердо…
Время, в которое происходила последняя церемония, сама по себе печальная и торжественная, придало ей еще большую мрачность. Солнце проглянуло на минуту на западе и ложилось за широкими полосами облаков в море, а сумерки спускались быстро, как обыкновенно бывает в полуденных странах. Весь экипаж стоял с непокрытыми головами. Пастор прочел отпускные молитвы, Боб толкнул ростер, койка с трупом упала в море, которое закрылось за ней, и корабль величественно удалился, заглаживая своим следом круги, которые образовал труп Дэвида, канувший в море.
Это происшествие опечалило весь экипаж, и никто еще не развеселился, когда через десять дней после того мы пришли в Мальту.
Как только мы вступили в гавань этого интересного острова, которую называют портом англичан, нас окружило множество маленьких лодок с дынями, апельсинами, гранатами и виноградом. Те, которые привезли эти плоды, предлагали свой товар с такими разнообразными криками и на таком странном наречии, что можно было бы подумать, будто мы очутились между туземцами какого-нибудь дикого острова южного моря, если бы не видели одного из чудес человеческой цивилизации – Мальты, которая походит на кучу перегорелых кирпичей, навешанную на пепле вулкана.
Я не стану говорить об удивительных фортификационных работах, которые сделали Мальту совершенно неприступной крепостью. Когда французы взяли Мальту, император Бонапарт и его офицеры осматривали эти укрепления и удивлялись, что все это так легко им досталось. Кафарелли, который был тут же, сказал: «Право, генерал, хорошо, что тут нашелся гарнизон: было кому отворить нам ворота». Вместо описаний, я посоветую читателю взглянуть на какой-нибудь план Мальты. Но никакой в свете план не может подать понятие о зрелище, которое представляет пристань Ла-Валетты: несмотря на всю мою самоуверенность, я не надеюсь верно изобразить его. Хотя на нас были мундиры, повсюду здесь уважаемые, однако же мы с трудом пробирались между торгашами, которые жгли кофе у самых наших ног, женщинами, которые преследовали нас, предлагая плоды, водоносами, которые оглушили нас криками «Чистая вода!», наконец, нищими, которые обступили нас, протягивая свои шляпы так, что надо было расталкивать их локтями, чтобы пробираться вперед. Несмотря на сильное соперничество, кажется, что это ремесло прибыльно, нищий отписывает сыну своему в наследство место, которое занимал на мощеной камнем дороге, ведущей к городу, точно так же, как лорд передает сыну место свое в верхней палате. Лестница, где это происходит, по одному уже своему имени кажется исключительным достоянием тех, кто ее занимает. Она называется «Nix mangiare». Ученым, конечно, трудно было бы приискать этимологию этого слова, но я помогу им.
Один старый нищий араб, не зная ни итальянского языка, ни мальтийского арабского наречия, излагал просьбу свою прохожим следующим образом:
– Nix padre, nix madre, nix mangiare, nix bebere.
To есть, нет ни отца, ни матери, нечего есть, нечего пить. Он с таким горестным выражением произносил слова «nix mangiare», что они всех поражали, поэтому разноплеменные матросы, останавливающиеся в Мальте, прозвали таким образом и лестницу, на которой он устроился.
Мальтийцы носят куртки с тремя или четырьмя рядами металлических пуговиц в виде колокольчиков, красный платок на голове и пояс того же цвета, черты их вообще резки и грубы, а в черных глазах выражается или дерзость, или низкое коварство. У женщин к этому неприятному выражению лица присоединяется еще и отвратительная нечистота. Хорошенькие женщины, которых изредка встречаешь в Мальте, все – сицилианки, этих полугречанок узнаешь с первого взгляда: лицо у них миловидное, улыбка лукавая, глаза мягкие, как бархат, всегда заглядываются на офицерские эполеты, мичманские усики и кортики. Они присвоили себе исключительное право обращать в свою пользу чувствительность моряков. Мальтийки стараются оспаривать у них это преимущество, но победа почти всегда остается на стороне хорошеньких сицилианок.
