Как только офицер в карантине, он словно пария, прокаженный или зачумленный. Никто не подходит к нему, иначе как по делам службы, если он спрашивает, ему отвечают как можно короче, если он протягивает руку, ему не подают руки, если он предлагает сигару, никто не берет, если он идет на носовую часть, офицеры переходят на корму. За обедом никто ему ничего не подает, соседей его потчуют – его никогда, он должен или просить, чтобы ему подали, или сам взять. Жизнь на море и без того не слишком разнообразна, и потому подобное наказание настоящая мука, можно с ума сойти. Зато наказанный обыкновенно покоряется, исправляется. Тогда он сразу же снова становится человеком, добрым малым, и наслаждается всеми правами хорошего товарища, перестает быть исключением и подходит под общее правило. Но если он не покоряется, никто ни на минуту не нарушает определения, и, пока он упрямится, до тех пор продолжается карантин.
По характеру Борка легко было предвидеть, что он никогда не изменится. Притом эта мера и не производила большой перемены в обыкновенном его образе жизни. Он всегда был один, а теперь стал, если такое возможно, еще мрачнее и строже прежнего.
Что касается меня, то одиночество только укрепляло меня в моем намерении. Время от времени, при воспоминании об обиде, нанесенной мне лейтенантом, сердце мое сжималось и кровь поднималась в голову, бывали, однако же, и такие минуты, когда решимость моя ослабевала и я старался оправдать в собственных глазах его наглое, ненавистное поведение. Но однажды Патрик, принесший еду, сообщил мне по секрету, что Борк произнес на палубе перед офицерами новые оскорбления и угрозы в мой адрес, обещаясь, доколе он будет жив, гнать и унижать «этого дрянного мальчишку, Девиса». Дело конченное, нам с Борком нельзя было больше жить на одном судне. Мне оставалось выбрать одно из двух: или совсем оставить службу, или просить о переводе. Второе было бы безуспешнее, да и не повело бы ни к чему в случае успеха. Отомстить Борку я мог только на свободе, не на борту корабля.
Я сразу же начал готовиться. Я пересчитал свою казну: в ней было деньгами и векселями около пятисот фунтов стерлингов – больше чем достаточно, чтобы прожить без нужды два года, а два года в то время казались мне двумя веками. Я написал батюшке и матушке длинное письмо, в котором говорил им о своих чувствах и рассказал все, что случилось со мной с тех пор, как я поступил на «Трезубец». Письмо оканчивалось тем, что я решился вызвать Борка на дуэль.
Мне стало как-то легче, когда я окончил эти главные приготовления, мне казалось уже, что мщение мое началось и что теперь оставить мое предприятие невозможно. Вызывать Борка на дуэль на корабле было бы безрассудно, я расположил план свой совсем иначе.
Борк ездил иногда к послу по делам капитана и по своим собственным. Людей он не очень любил, о природе и не думал, потому всегда ходил туда по самой короткой дороге. Эта дорога шла через одно из самых больших и прекраснейших константинопольских кладбищ. Чтобы никого не компрометировать, я решился ждать его там один и непременно заставить со мной драться, на чем он хочет: у обоих у нас были шпаги, а сверх того я хотел взять с собой пару пистолетов.
Между тем пришла очередь Боба прислуживать мне. Как только он вошел, я бросился к нему и спросил о Моисее. Еврей несколько раз был на корабле и хотел меня видеть, но ему сказывали, что я под арестом и что ко мне не пускают. Я понимал, как он должен был беспокоиться, потому что не получил еще букета, который Василика обещала ему за труды. Я велел Бобу сказать ему, что сам отнесу ему букет, как только выйду из-под ареста, что мне тоже нужны его услуги и что я за них щедро заплачу ему.
День моего освобождения приближался, и я приготовил все, чтобы при первом удобном случае выполнить свое намерение. Наконец ровно через месяц, час в час, арест мой кончился.
Прежде всего пошел я к капитану. Он был так же добр и ласков со мной, как прежде, побранил меня за то, что я не попросил позволения, в котором бы он, конечно, не отказал мне, и подробно расспрашивал о моем приключении с молодой гречанкой, о великодушном поступке Джеймса и Боба, о возвращении нашем на корабль и сцене, которую устроил мне лейтенант. Я рассказал все с величайшей откровенностью, потому что глубоко уважал Стенбау, и притом он был другом моего отца.
При смене вечерней вахты Борк вышел на палубу, и я увидел его в первый раз после нашей ссоры. В сердце моем закипели все те страсти, которые он во мне возбудил. Мне казалось, что блаженнейшей минутой моей жизни будет та, когда я отомщу ему.
