Отпустив Шемякина, я слез с коня и подозвал к себе «виновников торжества». Мишка с Федькой тут же подошли, причем если у Романова вид был виноватый и упрямый, то Панин смотрел так наивно, что сразу было видно – знает, сукин сын, в чем дело.
– Ты чего дерешься, Миша? – почти ласково спросил я своего рынду.
– За дело, – насупился боярич.
– За какое дело? – продолжал я расспрос тем же тоном.
– Лаялся, собака, бесчестно, – отвечал мне Миша, немного подумав.
– О как! Ну так ты бы мне и пожаловался, он все-таки мой человек, я бы его и наказал.
Романов в ответ только насупился, всем своим видом показывая, что ничего более не скажет даже на дыбе.
– А ты чего в драку полез, Федя?
– Так на Мишку полезли с дубьем, а я вступился, – попробовал прикинуться дурачком Панин.
– Ну, это правильно, сам погибай, а товарища выручай! А в чем там дело, стало быть, не ведаешь?
– Истинно так, государь!
– И как холоп мой лаялся, не слышал?
– Как лаялся, слышал, а на кого, не ведаю.
Нехорошее предчувствие кольнуло меня, и я спросил:
– А где Лиза?
Легкая тень, мелькнувшая по лицам парней, подсказала мне, что я на верном пути. Фон Гершов тем временем шагнул к шатру и громко позвал маркитантку. Через минуту немного испуганная девушка вышла и склонилась в книксене.
– Что здесь произошло, дитя мое? – спросил я ее по-немецки.
– Я не совсем поняла, ваше величество, но, кажется, ваши телохранители повздорили со слугами.
– Вот как, из-за чего же?
– Я не могу быть уверена, но, возможно, из-за меня.
– Рассказывай.
– Я как обычно занималась делами, ваше величество, приводя в порядок ваше платье. Постирав белье, я развесила его, чтобы просушить, и в этот момент один из слуг что-то сказал, а остальные начали громко смеяться.
– Что он сказал?
– Не знаю, ведь я не понимаю этот язык.
– Хорошо, продолжай.
– Ну так вот, я не обратила внимания на эти слова – маркитанткам ведь часто кричат разные глупости, но один из ваших телохранителей подошел и ударил говорившего, а когда тот стал протестовать, к нему на помощь подошел другой.
– Что было дальше?
– Не знаю, я очень испугалась и спряталась в шатре.
– Это все?
– Да, ваше величество. Вы не сердитесь?
– Нет, дитя мое, ты можешь идти.
Лиза не заставила просить себя дважды и, сделав книксен, убежала.
Ситуация немного прояснилась, оставалось лишь уточнить детали. Но поскольку Мишка с Федором молчали, я велел пока подавать обед. Ели мы в полном молчании: я раздумывал, как поступить, а Михальский с фон Гершовым просто помалкивали. Пришедший вскоре Шемякин ничего нового не сообщил, дескать, молодой Романов ни за что ни про что напал на бедолагу Косого.
– Федьку позовите, – буркнул я и тут же добавил: – Только одного.
Когда Панин появился, я резко встал с кресла и бросил ему через плечо:
– Иди за мной.
Когда мы зашли в шатер, я развернулся и без прелюдий спросил:
– Что сказал Косой про девушку?
– Про которую? – попытался прикинуться дурнем Федор, но наткнувшись на мой взгляд, сник и тихо выговорил: – Шлюхой он ее назвал, а Мишка не стерпел…
– Понятно, а что, сразу сказать нельзя было? Ладно-ладно, понимаю. Хорошо хоть не убили никого. Ступай, да покличь Романова.
Если бы в моем шатре было молоко, то оно непременно скисло бы от насупленного вида моего рынды. Невольно улыбнувшись, я кивком показал Мише на лавку и присел рядом.
– Как тебе служится, друг ситный? – неожиданно вырвалось у меня.
Миша удивленно поднял глаза и, наткнувшись на мой ободряющий взгляд, несмело улыбнулся в ответ:
– Хорошо служится, Ваня… Ой, а ничего, что я тебя так называю?
– Ничего страшного, Миша, мы ведь друзья? Если рядом никого нет, то так и зови. При чужих не надо, а то позавидуют, а наедине зови, мне даже нравится. По матушке скучаешь?
– Скучаю.
– Я тоже по своей скучаю. Давно ее не видел, и увижу ли когда – бог весть. А помнишь, ты у меня в остроге гостил, когда с матушкой разминулся?
– Помню, там еще….
– Что замолчал – Настю вспомнил?
– Да, и Ксению… А где она теперь?
– В монастыре, Миша.
– Отчего так?
– Не знаю, она сама так захотела, я ее не неволил.
– Грехи замаливает?
– Может, и так. Все мы грешны, только одни знают это и каются, а другие – нет.
– А какой грех? – осторожно спросил Романов.
– Не тот, что ты думаешь, Миша.
– Ничего я не думаю…
– Еще как думаешь! И на Косого ты от злости накинулся, потому как подумал, что он правду сказал, так ведь?
– Так. Он сказал… а потом… а кто она?
– Сирота, Миша. Родителей у нее лихие люди убили, а маркитантки пожалели ее и к себе взяли. Только жизнь у них трудная и тяжелая. Обидеть всякий может, а заступиться некому.
– Бедная…
– Уже нет. Она теперь мне служит, а потому, кто ее обидел, тот со мной дело иметь будет. Косого я сам накажу, а ты впредь в драку не лезь попусту, понял ли?
– Понял.
– Ну, ступай.
Романов с готовностью встал, потом было развернулся, но так ничего и не сказав, вышел вон. Глядя в спину нескладному парню, я пытался понять, кинется он матушке в ноги по приезде в Москву, прося разрешения жениться, или нет…
– Вы позволите мне войти? – прервала мои размышления Лизхен.
– Да, конечно, входи, девочка. Ты что-то хотела?
