Но Клему я сказал, что ему с Мими Вилларс не светит.
– Потому что я урод? – спросил он. – Мне казалось, она из тех, что на внешность внимания не обращают. Страстная девушка.
– Твоя внешность тут ни при чем. У нее уже есть дружок.
– И ты полагаешь, что не может появиться еще один? Много же ты знаешь!
Он упрямо защищал свое представление о девушке и приходил ко мне свежевыбритый, в начищенных до блеска туфлях с длинными носами и даже со мной держался меланхолически галантно; не хватало только кружев и шпаги для портрета несчастного Стюарта в изгнании – так он изображал любовную тоску. Лишь по-мальчишески торчащий черный вихор, мягкий блеск глаз и постоянное «ха-ха!» представляли его в другом свете. Мне нравилось его общество. Конечно, я не мог рассказать ему всего, что знал о Мими. Я не только просматривал открытки и слушал, не желая того, телефонные разговоры, – Мими сама не таила своих секретов. Она вела открытую жизнь и, начав говорить, выплескивала наружу все. Время от времени Фрейзер посылал ей открытку, назначая свидание, и, бывало, она впадала в ярость, швыряла открытку и покупала у меня жетон; ему же в трубку кричала:
– Трусливый ублюдок, ты что, не можешь позвонить и сказать, почему не приходишь? И не вешай мне больше лапшу на уши, будто работаешь над диссертацией! Что ты делал на Пятьдесят седьмой улице с жирными обормотами, когда должен был работать? Кто они? Один точно английский педик – я таких за милю вижу. И не говори, что я ничего не понимаю. Я устала от твоего вранья, проповедник!
Когда она замолкала, из трубки звучал его неторопливый голос, который я слышал, сидя в кресле-качалке. Из квартиры Оуэнса высовывалась мясистая рука и захлопывала дверь. Хозяина не интересовало, что жильцы делают в своих комнатах, но он не любил, когда ругань достигала его ушей. Он сидел на кожаном диване, поскрипывающем, как примятый снег, и основные звуки, доносившиеся до Оуэнса, ограничивались на близком расстоянии – собственным дыханием, на отдаленном – его перемещениями на диване.
– Ты не дождешься от меня извинений, – закончила разговор Мими и яростно швырнула трубку – так музыкант захлопывает крышку рояля, отыграв мощный и сложнейший финал без единой ошибки.
Вывести любовника из себя было для нее настоящим удовольствием. Тогда она попросила меня:
– Если этот ублюдок позвонит, скажи, что я с проклятиями выбежала из дома. – Однако она ждала его звонка.
Я не сомневался, что Мими не заинтересуется Клемом – по крайней мере сейчас, поскольку в последнее время Фрейзер звонил регулярно, а она не спешила спускаться на мой вызов. Зная, что я снимаю трубку, Фрейзер попросил:
– Вы не могли бы ее поторопить, мистер Марч?
На что я ответил:
– Могу попробовать, но я не король Кнут[163]. – И оставил трубку болтаться на проводе.
– Чего тебе? – То были ее первые слова после того, как она положила тлеющую сигарету на ящик для инструментов. – Не могу с тобой говорить. Я расстроена. Если хочешь знать, что со мной, приходи и выясняй. – И затем в подчеркнуто веселой, безрассудной манере, свидетельствовавшей о нахлынувшем гневе: – Хорошо, если тебе все равно, то и мне наплевать. Нет, месячные не пришли, но не волнуйся, ты не обязан на мне жениться. Я не выйду замуж за человека, который не знает, что такое любовь. Тебе не жена нужна, а зеркало. Что? О каких деньгах ты говоришь? Ты мне должен сорок семь долларов. Вот так. Плевать, на что они потрачены. Будут нужны деньги – позабочусь об этом сама. Конечно, ты всем должен. Только не говори мне такую чушь. Пусть ее слушает твоя жена. Похоже, она все проглотит.
Фрейзер еще не оформил развод с женой, от которой Мими, по ее словам, спасла его.
