Саймон, уже во фраке, оглядывал себя то в одном, то в другом зеркале, поправлял манжеты, вздергивал подбородок, освобождая крепкую шею от тугого жабо, и казался более уместным в этих номерах, чем губернаторы, для которых они предназначались. Попасть сюда, не будучи даже кандидатом, значило обладать силой и возможностью оставить далеко позади их всех, даже без особых стараний, не вступая на утомительное поприще политической деятельности. Он уловил изменчивость вещей, а теперь и я уверился в том, что пределы, установленные происхождением, – лишь мнимость. Так считают в высших сферах. Не скажу, что я полностью разделял его пыл, горячность жеребца, рвущего постромки, но рядом с ним стал менее скованным – я никому и ни в чем не уступал.
Однако люди, собравшись внизу, ждали, а Саймон не спешил и тянул время. Явилась Шарлотта, похожая на огромный свадебный шатер в своей вуали, кружевах, с охапкой цветов на длинных стеблях. Она не пыталась скрыть от кого-либо изнанку жизни, ее неприглядные стороны и интриги, призванные удержать мужчину. Как советует Лукреций: «Помни о смерти». Одного взгляда на ее решительный подбородок хватало, чтобы понять: уж о смерти-то здесь помнят всегда, хотя для проформы она и проделывает все положенное женщине. Такая откровенность окружала ее неким ореолом благородства. Но ее приход в комнату намечал путь к губернаторским апартаментам и дипломатическим постам, и лучшее, что мог сделать сейчас Саймон, – это приблизиться к ней.
– Все готовы. Чем вы тут занимаетесь?
Она обращалась ко мне, не смея упрекать жениха и потому высказывая неудовольствие его заместителю.
– Я одеваюсь и чищу перышки, – сказал Саймон. – У нас полно времени – к чему такая спешка? И уж во всяком случае, приходить тебе не следовало – могла бы позвонить. И не надо нервничать, дорогая, выглядишь ты прекрасно и все пройдет наилучшим образом.
– Пройдет наилучшим образом, если я об этом позабочусь. А теперь не пора ли тебе пойти и занять гостей? – произнесла она начальственным тоном.
Сев на кровать, Шарлотта стала обзванивать ресторатора, музыкантов, флориста, администратора, фотографа, поскольку она за всем следила и всем распоряжалась самолично, не полагаясь на других; задрав на стул ноги в белых туфельках и положив на колени записную книжку, она подсчитывала суммы и пререкалась с фотографом, последний раз пытаясь сбить цену:
– Послушайте, Шульц, если вы задумали меня ограбить, никто из Магнусов с вами больше не будет иметь дела, а нас, как вы знаете, довольно много.
– Оги, – сказал Саймон, когда мы вышли, – можешь взять машину, чтобы развлечь потом Люси. Наверное, тебе понадобятся деньги – вот, возьми десять долларов. Маму я отправлю домой в такси. Но завтра в восемь уж будь любезен не опаздывать в офис. Надела она очки, которые я просил тебя на нее нацепить?
Мама послушно надела очки, но была со своей белой тростью, что не понравилось Саймону. Она сидела с Анной Коблин в гостиной, зажав трость коленями, и Саймон попытался ее отнять, но она воспротивилась.
– Мам, ради Бога, отдай мне палку! Как это будет выглядеть? Нас станут фотографировать!
– Нет, Саймон, меня затолкают.
– Не затолкают – ты же будешь с кузиной Анной.
– Послушай, оставь ей палку, – вступилась Анна.
– Мама, отдай палку Оги, он ее спрячет.
– Но я не хочу, Саймон!
– Так ты не хочешь, чтобы все выглядело прилично? – Он попытался разжать ей пальцы.
– Прекрати! – бросил я, а кузина Анна, пылая яростью, проворчала что-то осуждающее.
– А ты вообще молчи, корова! – сказал он, отходя, но успел при этом дать мне распоряжение: – Отними у нее трость. Что за вид у наших гостей!
Я не стал отнимать трость и вынужден был успокаивать кузину Анну и уговаривать ее остаться ради Мамы.
– Деньги всех делают meshuggah[179], – заметила она, грузно опускаясь на место, и, поскрипывая корсетом, злобно оглядела гостиную.
Упрямство матери я одобрил, удивляясь сюрпризам, которые подчас демонстрируют нам даже самые кроткие. Саймон, к счастью, все оставил как есть – он был слишком занят, чтобы доводить каждую стычку до конца, и его даже не было в зале, когда началась церемония. Я прохаживался меж гостей, ища знакомых. Саймон пригласил Эйнхорнов, в том числе и Артура, который окончил Иллинойсский университет и жил в Чикаго, ничем особенно не занимаясь. Изредка я встречал его на Саут-Сайд и знал, что он сошелся с Фрейзером и, кажется, переводит что-то с французского. Эйнхорн, уж конечно, поддержал бы его в любых интеллектуальных начинаниях. Сейчас Эйнхорны находились в зале – старик, цепляющий на себя маску воинственности, но поседевший и словно утративший былое великолепие, однако воспринявший это без горечи и ожесточения, а как закономерность, – блеск, осеняющий ныне других. Мне он сказал:
– Тебе к лицу смокинг, Оги.
Тилли поцеловала меня, притянув за щеки смуглыми руками. Артур улыбался. Он умел быть крайне любезным, но любезность эта бывала какой-то рассеянной.
