Субботним днем я тоже выбрался к Мэри. Радио гремело, транслируя оперу из Нью-Йорка. Музыкальное сопровождение входило в стоимость еды. Из пения можно было понять, что некий бургундский герцог, заточенный в темницу в Брюгге, пригласил художника, дабы тот разукрасил стены его узилища золотым орнаментом с головками ангелов и душеспасительными изображениями религиозных сцен. Такого рода помощь страдальцам ныне распространена повсеместно – ее, считай, бесплатно предоставляет пресса и радио. Впрочем, я почти и не слушал оперу, отмечая только мощный звук и поставленные голоса.
Но тут появился посланец от Хэппи Келлермана – чернорабочий, сообщивший, что меня приглашают к телефону.
По просьбе Мими звонила медицинская сестра больницы в Саут-Сайде.
– Что случилось? Когда ее положили?
– Она у нас со вчерашнего дня, – отвечала женщина, – и все прекрасно, но она хочет вас видеть.
Я повернулся к Саймону, подозрительно, с иронией и явным неодобрением прислушивавшемуся к разговору и ожидавшему его окончания, чтобы заранее презрительно отвергнуть все мои объяснения, и сказал, что мне придется уйти пораньше, чтобы навестить в больнице друга.
– Что еще за друг? Или это твоя шлюха, блондинка-беспризорница? Знаешь, дружок, ты перешел всякие границы! Как это тебя угораздило с ней связаться? Не многовато ли – две девочки одновременно? Вот почему в последнее время ты сам не свой. Одна тебе не дает, так ты решил с другой взять реванш? А может, дело и того хуже? Может, ты еще и влюбился? Это было бы очень на тебя похоже – влюбиться! Ах, он изнемогает от любви! Он всем готов пожертвовать ради ее прекрасной задницы! А трахать ее без обязательств на всю жизнь ты не мог?
– Зачем ты все это говоришь, Саймон? Это все не то и не так! Мими больна и хочет меня видеть.
– А если можно и так ее трахать, чего спешить с женитьбой? – вмешался Хэппи.
– Ну, если они об этом узнают… – прошипел Саймон так, чтобы он не услышал.
На лице его мелькнула удовлетворенность, и я понял, что для себя он уже разрулил последствия истории и все решил – он меня отринет. Что же до его замыслов, которыми он делился со мной в день свадьбы, – объединить наши усилия на пути к успеху, – то он, видимо, от них отказался, посчитав, что, действуя в одиночку, добьется большего.
Но в тот момент меня все это не слишком занимало – я думал о Мими в больнице. Я был уверен, что хитрость ее удалась и докторов она обштопала.
Уже к вечеру я вошел к ней в палату. Завидев меня в дверях, она щелкнула пальцами, подзывая поближе, и попыталась сесть.
– Ну что, все получилось?
– Еще бы! Ты разве сомневался?
– И как теперь? Все наконец позади?
– Меня зря разрезали, Оги. Там все нормально, и придется начинать все снова.
Поначалу я не понял. Стоял оглоушенный – дурак дураком.
С едкой горечью и дьявольским сокрушительным сарказмом она сказала:
– Видел бы ты, как они меня поздравляли с тем, что ребенок нормальный! Что это не внематочная. Выстроились в ряд: доктор, ассистенты, сестры, – праздник, да и только! Они думали, что я на седьмом небе от счастья, онемела от восторга, а я даже наорать на них не могла. Только плакала. Такая досада!
– Так зачем же было ложиться на стол? Ты-то все знала! Знала, что симптомы выдуманные!
– Нет! Я не была уверена! Ничего я не выдумывала! Симптомы действительно были. Может, из-за этой чертовой инъекции. Я боялась упустить шанс. А уж когда положили на стол, решила, что они меня прооперируют, а они не стали.
– Конечно, не стали! И не могли – дело-то подсудное! В этом вся и загвоздка.
– Понимаю, понимаю. Я считала, что как-нибудь проскочу! Такой план был хороший… Очередная моя блестящая задумка…
Она уже не плакала, но глаза покраснели от слез и нос тоже покраснел, но это не портило ее броской красоты и даже придавало ей утонченность страдания, благородный оттенок жертвенности – женщина, принесшая себя на алтарь любви.
– Сколько ты думаешь здесь пролежать, Мими?
– Не так долго, как они рассчитывают. Некогда.
– Но ведь надо, Мими!
– Нет-нет, а не то будет поздно. Еще немного, и я оклемаюсь. А ты позвони пока тому мужику и запиши меня к нему на конец следующей недели. К тому времени я поправлюсь и все это выдержу.
Мне это казалось глубоко неверным – но что поделаешь? Меня ужасало столь смелое экспериментирование с собственным телом.
– О, ты, наверно, считаешь, что женщине больше пристало быть хрупкой и нежной. Я и забыла, что ты, кажется, в женихах ходишь!
– Но может быть, стоит подождать, пока они сами тебя отпустят?
– Они говорят – десять дней. А если так долго валяться в постели, так вконец ослабнешь. Ненавижу эту палату и этих сестер – просто сияют от предстоящего мне счастливого события! Вынести невозможно! Все нервы тут истреплешь. У тебя баксы найдутся?
– Негусто. А у тебя?
– Нет даже половины того, что нужно. И взять неоткуда. А дай ему на доллар меньше – он и пальцем не пошевелит. Я уж знаю. И у Фрейзера тоже нет денег.
– Попасть бы к нему в комнату – я бы взял кое-какие из его книг и продал. Там есть ценные.
– Ему бы это не понравилось. Да и попасть ты не сможешь.
