Когда подписи наконец были проставлены, женщины пришли в сильное возбуждение – вопли восторга перемежались горестными воспоминаниями и взрывами негодования, толпа гудела – эдакий античный женский хор, бледная тень греческих фесмофорий. Они жаждали руководства в своих безотлагательных забастовочных действиях, но я объяснил им, чувствуя себя при этом каким-то мерзким педантом и крючкотвором, что двойное членство недопустимо, и если официально они все еще числятся в АФТ, то их интересы защищает этот союз. Когда же большинство их поддержит нашу организацию, можно будет провести перевыборы. Разобраться в этих хитроумных выкладках они не могли, а поскольку перекричать стоявший в комнате шум не получалось, я попросил Софи выйти со мной для дальнейших разъяснений. Когда коридор на секунду опустел, мы рискнули поцеловаться. У нас дрожали ноги и подгибались колени. Софи шепнула мне, что объяснить ей все я могу и позже, а сейчас она уведет женщин и потом вернется. Я запер кабинет и, когда она возвратилась, повел ее к себе домой. К ней дорога была заказана – она делила комнату с сестрой, и в июне, то есть полтора месяца спустя, должны были состояться обе свадьбы с двумя братьями. Софи показала мне фото жениха – спокойного, надежного с виду хрыча. Софи считала разумным пуститься во все тяжкие сейчас, дабы, пресытившись наслаждениями, после свадьбы с этим покончить. Она была восхитительно сложена – миниатюрная, бесконечно изящная в каждом изгибе маленького, тугого, безукоризненно гладкого тела. Софи и дарила мне то счастье, признаки которого различил Эйнхорн.
Кайо Обермарк был слишком мужественно-сдержан, чтобы объясняться со мной по поводу шума, смеха и экстатических выкриков, которые позволяла себе Софи. Однако Мими спросила:
– Что это за барышня у тебя появилась и так себя ведет? – Сказано это было шутливо, но носик ее при этом сморщился.
Я не был готов к подобной беседе и не нашелся с ответом.
– Да, забыла тебе сказать: на днях тебя еще одна девушка разыскивала. Тянет их сюда как мух на мед!
– Что за девушка?
– Молодая, приличного вида и очень хорошенькая, красивее, чем эта, буйная.
Я подумал, уж не сменила ли Люси гнев на милость.
– А записку она не оставила?
– Нет, сказала только, что ей нужно с тобой поговорить. Мне она показалась очень взволнованной, но, может, просто не привыкла карабкаться так высоко и запыхалась.
Вероятность появления Люси меня не слишком взволновала – я давно успокоился, – но ее визит ко мне, если он имел место, возбудил любопытство.
Я затронул тему отношений Артура и Мими, пересказав ей наш разговор с Эйнхорном. Если Эйнхорну Мими приглянулась, то сам он вызвал у нее резкое неприятие.
– Ах, этот старый пердун… – прошипела она, – который первым делом ухватил меня за ляжки! Терпеть не могу стариков, считающих, что они еще ого-го!
– Ну, ты должна его понять. Как иначе он мог приветствовать тебя и быть галантным?
– А с чего, черт возьми, этот старый калека решил, будто ему дозволяется пускать на меня слюни?
– Нет, на самом деле это потрясающий старик, я его знаю тысячу лет и очень ему симпатизирую.
– Чего не скажешь обо мне. И с Артуром он обращается ужасно.
– По-моему, если он кого и любит, так это Артура.
– Это ты так думаешь! Он его поедом ест. И моя задача сейчас помочь Артуру вырваться оттуда, пока старик не допек его окончательно из-за этого мальчишки.
– А разве мать ребенка уже вне игры?
– Я у Артура никак не могу выведать, что она собой представляет – порядочная или шлюха. Ты же знаешь, как он туманно выражается, когда речь идет о чем-то, кроме науки. Только какой же сукой надо быть, чтобы бросить собственное дитя. Если только ты не больна – на голову!
– Артур ничего тебе о ней не рассказывал?
– Это не его тема. В таких делах он больше помалкивает.
– Удивительно, что ты сумела разговорить его по поводу отца. Эйнхорн очень тяжело переживает поступок Артура. Они с Тилли надеялись на сына. А тут депрессия, да еще эта история – одно к одному. Дети возвращаются под родительский кров уже с собственными детьми, чтобы оставаться под крылышком стариков.
