Мы отправились в «Восточный». Потолок там был расписан звездами, имитируя аравийское ночное небо. Мы послушали Милтона Берла с его «Не затопляй порог, река», посмотрели на вихлявшихся гибких, как резиновые куклы, танцоров в бархатных костюмах; потом через сцену проехали на машинках дрессированные собачки, за которыми следовал ансамбль девушек, игравших на волынках. Вначале было исполнено «Энни Лори», потом пошла классика: «Муки любви» и «Меланхолический вальс». Далее последовал гвоздь программы – фильм, но настолько паршивый, что мы с него ушли и занялись едой в ресторане. Стряхнув с себя одолевавшую его в кабаре смешливость и вновь приняв серьезный и солидный вид, Клем заказал большой китайский ужин – кисло-сладкую свинину с ростками бамбука, курицу по-китайски с ананасом, яйца «фу-янг», чай, рис, шербет и миндальное печенье. Мы с аппетитом поглощали все это, не прерывая беседы.
– А вот если предположить такое, – сказал Клем. – Плывем мы с тобой по Нилу к верхним порогам. Кругом зеленые поля с обилием пернатых – мальчишки стреляют в птиц из рогаток, все в цвету, а мы едим финики – ведь это, говорят, афродизиак – и любуемся на коптских красавиц на веслах, гребущих в такт колышущимся треугольным парусам. А плывем мы в Карнак расшифровывать древние пергаменты. Как тебе такая картина? Неплохо, а?
– Я же только что из Мексики – наелся экзотики.
– Понятно. Ты просто поспешил – так сказать, допустил фальстарт. Ты не был еще готов к такого рода вещам, а к ним надо идти постепенно, шаг за шагом. А ты бросился очертя голову, почему и потерпел поражение. Вот был бы ты египтологом, отправился бы по Нилу.
– Хорошо, согласен. И надо-то мне всего десять лет на подготовку.
– Ты посмотри на себя в зеркало – какой у тебя веселый и довольный вид после хорошей закуски. Лицо так и лоснится, сияет – настоящий хозяин заведения, хо-хо! Хорошее у тебя лицо, братец мой, просто прелесть!
– Единственное, что мне непонятно, – улыбнулся я, польщенный, – почему именно Нил?
– Как нечто исключительное, из ряда вон, – отвечал Клем. – Когда думаешь о тебе, всегда приходит в голову нечто особенное. Из разряда человеческих свершений. – Словарный запас Клема отличался большой академичностью, а одним из словесных его пристрастий было «простимулировать», в смысле поощрить едой, лабораторную крысу, выполнявшую то или иное задание. Сейчас он, большеносый парень с крупными ноздрями и громким сердитым смехом, был по-королевски величав и непререкаем. – Ты же не принадлежишь толпе и не из тех паршивцев, которые только и знают, что подбадривать усталых гребцов – коптов, ведь правда? Ты личность выдающаяся, умеешь тонко чувствовать. В нашем паноптикуме ты точно ангел.
Я попытался сменить тему и отшутиться, но он воспротивился:
– Спокойно! Я еще не кончил. А под конец, возможно, ничего лестного для себя ты и не услышишь.
– Так зачем же ставить меня на пьедестал, если потом собираешься с него сбросить?
– Мы говорим о разных вещах. Сбрасывать тебя с пьедестала или вообще как-то принижать не принадлежит к числу моих, по выражению Фомы Аквинского, намерений первого ряда. Я не говорю и не считаю, что ты идеален, но нам, людям робким, идущим мелкими шажками, к несчастью, обыкновенным, слепленным, так сказать, из простого теста, ты как лучик, потому что являешься, словно на бал, веселый и светящийся надеждой. У тебя есть честолюбие. Но честолюбие твое какое-то слишком неопределенное. Ты недостаточно точен в своих желаниях. Надо быть поконкретнее. Как Наполеон. Как Гете. Или возьмем, например, профессора Сейса, действительно плававшего по Нилу. Так он и знал нильские берега вдоль и поперек! Все детали и особенности, имена, адреса – все на свете! Ведь тайна жизни заключена именно в особенностях и деталях!
– Дался тебе этот Египет! Мне и без него известно, в чем моя беда. Не беспокойся!
– Да, конечно, при всей твоей лучезарности в тебе чувствуется тревога. Вот что тебе действительно требуется, так это хороший психоаналитик, последователь Фрейда. Он бы тебе здорово помог.
