Остальные толчки находились в том состоянии, которое живописал в одной из своих нетленных вещей Егор Летов: «…Забитые говном унитазы, на которые влезают ногами, чтобы не испачкать чистую белую жопу». Смыть груды кала, вершины которых возвышались над краями толчков уже на несколько сантиметров, не представлялось возможным по причине отсутствия сливных бачков: их демонтировал и пропил сантехник Собакин.
По левой стене когда-то шёл ряд писсуаров, но их благополучно расколотили в ходе драк, то и дело вспыхивающих в сортире. Несмотря на то, что от писсуаров остались только отметины на стене, мальчишки, помнившие, что когда-то они были, продолжали лить свои звонкие струи именно здесь; глядя на них, возле стены мочились и те, кто писсуаров уже не застал. В связи с этим на выщербленном кафеле пола никогда не высыхали зловонные жёлтые лужи.
Тут было царство пацанов возрасте от десяти до тринадцати лет. Они так же, как и старшеклассники, курили, так же рассказывали хулиганские анекдоты, но, правда, не пили самогон (может, такое и случалось, но крайне редко), зато постоянно затевали потасовки. Они кривлялись, вопили, скакали по подоконнику, плясали на возвышении между толчками, залезали на перегородку, на полметра не доходившую до потолка, боролись, валтузя друг друга по загаженному полу, разрисовывали с помощью фломастеров стены картинами крайне неприличного содержания – короче говоря, оттягивались по полной программе. Рискнувший зайти сюда «мелкий», как они называли учащихся младшего звена, гарантированно получал хорошую взбучку и лишался всего того, что находилось у него в карманах. Иммунитетом пользовались только те, кто успел сникать себе уважение благодаря плохому поведению, например, наш Поляков.
На перемене туалет становился центром бойкой торговли. Приобрести можно было что угодно: папиросы, махорку, еду, игрушки, книги, фотографии с мускулистыми дяденьками и обнажёнными тётеньками, нагрудные значки, зажигалки, одежду, обувь, перочинные и кухонные ножи, аудиокассеты (как чистые, так и с записями) и множество всяких других интересных и нужных вещей. Человек, не имеющий денег, но располагающий какой-либо ценной штуковиной, имел возможность её обменять.
Во время заключения торговых сделок каждый старался держать ухо востро, потому что случаев обмана было не счесть. Но хоть ребята и старались не попасть в мастерски расставленные сети мошенников и аферистов, не проходило и дня, чтобы кого-нибудь не обводили вокруг пальца. Например, восьмиклассник Кравцов однажды так ловко заговорил семиклассника Данилова, что тот отдал ему рубль восемьдесят копеек (всю сумму, полученную от родителей на недельную оплату питания в столовой) за вырезанную из районной газеты «Заветы Ленина» и наклеенную на картонку фотографию какой-то пожилой доярки.
Помимо всего прочего клозет играл роль казино: здесь увлечённо дулись в карты на деньги и на вещи. Самым страшным для не знающего жизни простофили было попасться в руки шулеров, которые действовали исходя из классических правил представителей своего цеха: заранее выбирали жертву (как правило, какого-нибудь лоха, у которого в карманах водились деньжонки), предлагали присоединиться к играющим, либо суля золотые горы («Вот у тебя сейчас полтинник, а ты мамке трояк принесёшь! Кормильцем станешь, с тебя пылинки дома сдувать будут!»), либо давя на самосознание («Что, боишься? Да ты не мужик!»), потом давали ему почувствовать вкус победы, позволив выиграть несколько конов, а уж затем обирали вошедшего в азарт ученика до нитки.
Некоторые дети проигрывались, что называется, в пух и прах. В октябре всю школу облетела весть о третьекласснике Мурашове, не только спустившем в карты полтора рубля живых денег, но и задолжавшем шестиклассникам Мерзлову и Ёлкину целых пять рублей. Понимая, что он не сможет отдать долг ни в течение двух дней (именно такой срок ему назначили старшие ребята), ни даже в течение двух лет, Мурашов забрался в самый дальний угол большой школьной раздевалки и повесился там, зацепив вынутый из брюк ремешок за металлическую вешалку.
После этого случая директор школы Серафима Ильинична Ханина издала распоряжение, согласно которому картёжникам, застуканным на месте преступления, грозили двое суток карцера, но, поскольку исполнение этого распоряжения никто не контролировал, игры продолжались.
Поскольку на перемене первоклассник зайти в туалет не мог, приходилось отпрашиваться на уроке. Но тут возникала проблема: во-первых, учительница при виде робко поднятой руки и грустных глаз ребёнка без слов понимала, в чём дело, и моментально приходила в ярость; от её жуткого рыка, в котором можно было отчётливо разобрать только слово «нельзя», закладывало уши. Во-вторых, даже если она, будучи в добром расположении духа, позволяла выйти, уверенности в том, что всё пройдёт нормально, не было, так как «старики» частенько тусовались в сортире и во время урока.
