— Расслабься, она шутит, — наклонившись к нему, тихо подсказал я. У Гоши обмякли плечи, и он снова заулыбался. Он понял, что принят в наше небольшое ночное сообщество и окончательно расхрабрился. Гоша цапнул бутерброд и остывший чай и попытался делать сразу три дела: есть, пить и говорить. Но у него плохо получалось. Ветчина слетала с бутерброда и вываливалась у него изо рта, чай проливался ему на пиджак, а речь была абсолютно невменяемой. Наконец, каким-то чудом справившись с выпадающей изо рта ветчиной, Гоша окончательно расхрабрился и сказал первое внятное слово.
— Вы очень хорошая певица.
Донна чуть не свалилась со стула от смеха. Рокер Олег поддержал ее такими же громкими звуками. Я иронично покачал головой и сказал:
— Гоша, кушай бутерброд. Не отвлекайся. А то сморозишь какую-нибудь глупость.
Гоша дожевал ветчину, аккуратно промокнул пиджак салфеткой и повернулся ко мне.
— Почему ты так со мной разговариваешь? Словно я недоумок.
Донна снова покатилась со смеху. Гоша был комичнее многих дипломированных комиков, но не знал об этом.
— По-моему, ты, Гоша занимаешься не своим делом, — сказала отсмеявшаяся Донна. — Тебе не «Спичек» надо окучивать, а в «Аншлаге» сниматься.
— Вы так думаете? — Гоша все воспринял за чистую монету.
— Нет, это не я так думаю. Это природа так думает. Могу тебе протекцию составить, — Донна теперь уже просто слегка подтрунивала над горе-продюсером. Но Гоша был человеком беззлобным и безвредным. Такие среди нас тоже иногда встречаются. Но он не был идиотом. И поэтому он совершенно неожиданно дал отпор разгулявшейся мегазвезде. Он выпрямился на своем табурете, высоко поднял голову, и, поскольку обижаться на женщин было не в его правилах, — а тем более на таких женщин! — он с достоинством произнес:
— Понимаете, многие мне говорили, что я занимаюсь не своим делом. А я никогда их не слушаю. Зачем? Разве кто-нибудь, кроме меня знает, чем мне нужно заниматься? — И он посмотрел звезде прямо в глаза. Донна, не ожидавшая от маленького еврея такой изысканной наглости, подавилась очередным смешком и покраснела. Но Гоша, как истинный интеллигент, развил тему. — И уж, если говорить об этом начистоту, то я сильно извиняюсь, но хочу быть с вами откровенным. Ведь каждый не без греха, верно? Разве вы сами всегда делаете все только правильно? — Гоша воззрился на Донну в упор, и теперь пришла ее очередь прятать глаза.
— Вы меня, конечно, еще раз сильно извините, но можно я буду с вами совсем откровенен? — Донна милостиво кивнула и махнула ручкой — мол, согласная я. Гоша привстал и галантно поклонился. После обмена любезностями, он сказал очень неожиданную вещь. — Вот вы всю жизнь о чем пели? О жизни. Так? Так. А о какой жизни вы пели? О разной? Не-а. В основном, что у вас все плохо и впереди будет только хуже. И любовь у вас вся такая несчастная, и одиночество совсем изъело. И чего же вы теперь хотите? Так оно все и вышло, — Гоша был сейчас похож на престарелого проповедника-миссионера, который обращает в истинную веру аборигенов Новой Зеландии, точно зная, что эти неофиты, конечно, его внимательно выслушают, но обязательно сожрут сегодня на ужин. Невзирая на все это в глазах Гоши-миссионера горел тот самый огонек непоколебимой веры в свою правоту, который делал его речь очень убедительной.
— Я даже своим девочкам подбираю песенки весёлые и обязательно со счастливым концом, — на этих словах в его интонации появились извиняющиеся нотки. Ещё бы! Он осмелился читать нравоучения самой Донне! Это было неслыханно! Но Гоша сделал над собой усилие, и голос его снова окреп и приобрел дрогнувшую было самоуверенность. — Песни — они как молитвы. Только еще сильнее. Они же прямо к богу в уши ложатся. Особенно красивые и хорошо спетые. Так вот я и говорю — соображать надо, что поешь! А то такого себе напеть можно — ой-ёй-ёй! Мало не покажется! Вы же всегда пели про свою несложившуюся личную жизнь. Что все мужики — козлы. Вот и получайте теперь на старости лет хрен с маком. Или я не прав? — Гоша выдохся и замолк.
Донна сидела слегка обалдевшая, но крыть ей было нечем. А ведь действительно! Я как-то об этом раньше никогда не задумывался. Все песни у нее были супер! И спеты так, что слеза душу насквозь прошибает. Только вот тексты и вправду какие-то грустно-печальные. Все о неразделенной любви. Редко, когда про другое. Возразить Гоше было сложно. Лицо у Донны стало пунцово-свекольным. Но она сдержалась. Закурив новую сигарету, она сидела теперь, глубоко задумавшись. А Гоша как ни в чем не бывало полез в холодильник и выудил оттуда банку крабов. Видимо, неминуемый стресс уже готов был его накрыть, и Гоша хотел заранее подготовиться.
— Можно? — спросил он у хозяйки. Та небрежно махнула рукой — да хоть весь холодильник. Лицо ее постепенно приобретало обыкновенный человеческий цвет. Переварила. Что ж, надо сказать, что это испытание она выдержала с честью. Тем более, что если песни и влияют на судьбу артиста, то теперь все равно уже поздно и ничего уже не поменять.
Гоша сожрал крабов и продолжил развивать тему.
