— Теория простая. Что мы видим на сегодняшней сцене? Вопрос риторический, поэтому отвечу на него сам. Бардак мы видим на сегодняшней сцене. И то, что там происходит, никакого отношения к музыке не имеет. Наш друг рокер абсолютно прав! Музыка — это мелодия. Песня — это мелодия и качественный текст. А мы что имеем? Музыка сейчас — это некий закольцованный компьютерным способом набор сомнительных звуков. Компьютером же придуманный. Понимаете, музыку сочиняют, а не набирают на компьютере. Это абсолютно разные вещи! Мелодия для песни — это ее кровь. А текст — это ее кости, скелет, понимаете? Что же мы имеем, как выразился наш добрый друг рокер? Мелодия — набор, в основном, шумящих звуков. Шумящих, а не звучащих, заметьте. Текст — мягко говоря, набор других звуков. Это не песни, черт их подери! Это некий технопродукт, названия которому еще никто не придумал. Вот и придумайте названия этим новым структурам, не надо называть их песнями! Песни — это нечто иное. И еще я вполне солидарен с Олегом — мне за нас обидно. Что у нас, своих мелодий, что ли, нет? Есть! Куча. Но их выгнали из моды, выгнали из жизни. А что не модно, то не нужно. А как жаль! И народ бы писал, и красиво писал. Так он в эту сторону даже не думает. А зачем? Денег за это не заплатят, в эфиры не поставят. Им только «ум-ца, ум-ца» подавай, — в этом месте Олег, пошатываясь, слез с табурета, подошел ко мне и крепко пожал мне руку. Я обнял его в ответ, и он вернулся на место. Я продолжил: — В дискотеках этих безумных народ задницей до утра трясет. Я, мужик здоровый, и то бы не выдержал такую нагрузку бешеную. А тут молодняк здоровье косит. Конечно, им, чтобы до утра на ногах простоять, наркота хоть какая-то нужна, чтобы просто не упасть. Вот кружочек и замкнулся. — Тут Олег снова не выдержал. Он, пошатываясь, привстал со стула, прищурил глаза и, вытянув шею, обвел нас всех подозрительным взглядом бывалого кэгэбэшника. После чего он, не обращая на меня внимания, встрял в разговор.
— А чего вы удивляетесь? Этот мужик прав на все сто, даже на двести. В общем, нам столько не выпить, — коньяк шутил вместо Олега, но рокеру так не показалось. — Удивляетесь, что вам я, рокер, об этом говорю? — Он для наглядности стукнул себя кулаком в грудь, словно воскресший Кинг-Конг. Казалось, еще мгновение, и мы услышим душераздирающий призывный вопль этой гигантской обезьяны. Но обошлось. На Олега наехала очередная порция философии. — Скажете, я вам всю жизнь «тяжелый металл» гоню и должен быть «за»? — за что «за» он не уточнил. — А я, может, и был «за», пока здоровье было. Пока жареный петух не клюнул. — Олег еще раз обвел нас тяжелым металлическим взглядом. — Да только пришло и мое время. — Он устало опустился на табурет и обнял голову руками. Я уже было решил, что рокер уснул, но вдруг он резко уронил руки на колени, и я увидел, как по его небритой щеке скатилась слеза. — Понимаете, мотор забарахлил, потому и я тоже думать стал про то же самое, — Олег отрекся от падежей и склонений за ненадобностью, но речь его была не по-трезвому серьезна и грустна, — по молодости это никому не интересно, а когда припрет, то на тот свет ох как неохота переезжать, — и рокер в который уж раз за сегодняшнюю удивительную ночь разразился матерной тирадой, равной которой я еще не слышал. Она была вдвое затейливей и забористей прежних. Он умудрился одновременно упомянуть в ней и богов, и чертей, причем, одновременно. И даже зачем-то приплел сюда Кузькину мать, президента Клинтона и — страшно сказать — мать Терезу, видимо, спутав ее еще с какой-то матерью. Но, в общем, все прозвучало органично. После этого вторая блестящая слеза скатилась по щеке разгоряченного музыканта, но он не сдавался, и мы услышали еще более выдающееся сочетание совершенно не сочетаемых в обычной жизни слов: — И туды их в растуды, в бока и спину, и в рога, и в хвосты, пока здоровье не тревожит, никто этим вопросом — ик, — не озаботится — что вредно, — ик, — что полезно, — Олег мотнул головой, и икота, видимо, испугавшись, исчезла сама собой. Вздохнув, он вдруг сказал совершенно неожиданную вещь для человека, который полжизни провел в полной бесшабашности: — Жить, оно, конечно, тоже вредно для здоровья, но когда возраст подпирает, начинаешь на весь процесс по-другому смотреть. А жизнь такая приятная штука.
Наверное, это все копилось в нем не один год, но благодарные уши подвернулись только сегодня.
Рокеру, видимо, снова захотелось выпить. Он взял в руки бокал, на минуту задумался, и, видимо, вовремя сообразив, что коньяк к этой речи не может иметь отношения в силу ее просветительско-медицинского содержания, он добровольно налил себе томатного соку. Промочив пересохшее после длиннющего спича горло, Олег вдруг добавил трезвеющим на глазах голосом:
