Вид московских улиц призывает в мою душу умиротворение. Я люблю эти улицы. Люблю просто так, бескорыстно. Просто потому, что здесь приятно гулять. Меня не смущает валящая на меня и от меня толпа, которая, если быть неосторожным, закружит тебя, затянет в свой бешеный водоворот, обольет своими суетными мыслями, заляпает криками и недоброжелательными шорохами, подозрительностью и еще черт знает чем, неприятным, изматывающим и высасывающим последние жизненные соки из неосмотрительного прохожего. Я научился пропускать всю эту круговерть мимо себя. Я уходил в себя, как в кокон, и выпускал наружу только одно малюсенькое чувство-щупальце, эдакую крошечную смесь обоняния, осязания и зрения. С помощью его я спокойно расхаживал по Москве, ничего не опасаясь, не натыкаясь на прохожих и не смешиваясь с ними. Мне было хорошо в моем коконе. Я мог допустить сюда только то, что сам хотел. Ни один звук, ни один жест или взгляд не могли проникнуть сюда без моего ведома. И я наслаждался этим одиночеством, находясь среди самой буйной, беспокойной и нечистой во всех отношениях толпы, которую только можно себе представить.
И вдруг в мое сознание, перечеркивая все мои благодушные теории, ворвался навязчивый противный звук, издаваемый автомобильным клаксоном. Я выпал из нежной сладкой полудремы прямо в действительность вечереющего московского дня. Недалеко от меня остановился лиловый «Бентли» и оттуда после резкого гудящего звука клаксона послышался радостный мат. Я узнал и автомобиль, и мат, и смиренно вздохнул. В моем теперешнем блаженном состоянии я мог вынести даже его — это был мой злополучный «звездун».
— Шоубиз, дружище, как я рад тебя видеть! — орал он на весь бульвар как ни в чем не бывало, выползая из лилового «Бентли».
— И я рад, — пробормотал я себе под нос.
Через минуту мы сидели на деревянной скамейке, которыми густо утыканы все бульвары всех городов планеты Земля, и мирно беседовали.
— Ты извини, я тут слегка накосячил, — он одновременно стремился сохранить гордую осанку и склонить повинную голову, которую, по легенде, не сечет ни один меч, и у него это получалось. Я молчал. Он снизу вверх заглянул в мои глаза и стал торопливо оправдываться. — Понимаешь, я вчера опять с женой поцапался. Даже сам не помню, из-за чего. Так, ерунда какая-то! И такая тоска на меня напала. Вот и сорвался. Сам не знаю, как это вышло, — виновато гнусавил «звездун», заглядывая мне в глаза, словно нашкодивший щенок. — Ты не представляешь, как она меня достала своим нытьем. Все вечно не так, я не туда положил носки, я не убрал посуду. Если бы ты знал, какой отвратительный кофе она варит по утрам! А ее вечные жалобы на погоду, на головную боль. Мигрень у ее мопса, понос у попугая… Я сойду с ума!
— Разведись, — спокойно сказал я.
— С ума сошел, — оторопел «звездун». Поток его красноречия заткнулся, словно натолкнувшись на невидимую преграду.
— Ну, раз так плохо с ней… — начал было я развивать свою мысль. Но он перебил меня:
— Нет. Ты ничего не понимаешь! А кто же тогда будет стирать мне эти носки, ну, те, которые я потом не туда положу? А кто мне сварит утром кофе?
— Но он же отвратительный.
— Да? Я так сказал? Ну, знаешь, я, может быть, чуть-чуть преувеличил. Ну, немного. Так. Со злости. А кофе, в общем, ничего, вполне приличный, я бы сказал, кофе. А иногда просто превосходный! Да. — Молчание в течение трех минут. — И потом, ты знаешь, столько лет вместе. Я не представляю, как я смогу обходиться без ее бигудей, валяющихся где попало. Без ее вечного ворчания. Без ее мопса, наконец. Хотя он слюнявый до жути! Но я привык, — «звездун» снова надолго замолчал. — Ты знаешь, а попугай у нас совсем не дурак. Он за десять лет все-таки умудрился выучить два слова: «негодяй» и «мой пупсик».
— Это три слова.
— А? Ну да, ну да. Действительно, три.
И снова задумчивая пауза.
— Негодяй — это для скандала, — уточнил «звездун», — а «пупсик» — во всех остальных случаях. Ненавижу, когда она меня так называет.
— Скажи ей об этом.
— Она обидится. Она же любя. Понимаешь, она любит меня и тридцать лет терпит. Все терпит. Я же артист, сам понимаешь, есть что терпеть. — Еще пауза. — И я люблю ее.
Да. Пожалуй, теперь я был согласен со «звездуном» — я ничего не понимал в семейной жизни! «Может, он ее и вправду любит? И она его?» Я вздохнул. Что-то вроде хорошей доброй зависти шевельнулось у меня в душе. Ведь это же надо, любить такое «чудо»! Он же через день — «в хлам», издержки профессии. Наверное, и правда, любовь зла. Поэтому я до сих пор одинокий серый волк, бегущий по некошеным полям шоубизнеса.
С бульвара потянуло вечерним сквознячком, и на лавочке стало неуютно. «Звездун» зябко поежился.
— Ну ладно, Шоубиз. Я, пожалуй, побегу. Ты только, ради бога, не обижайся, хорошо? — И он снова снизу вверх заглянул мне в глаза, хотя был на целую голову выше меня ростом.
