— Не знаю, — Инь Яныч пожал плечами, — это и есть выбор. Можно поступить как хочется в этот миг, а можно подумать, и ничего после не делать. Это и есть выбор, — повторил он.
— Ага, значит, получается, что, если дать сдачи, то потом получишь по шее еще больней?
— Получается, что так, — мирно согласился Инь Яныч.
— Черт знает, что творится в этой твоей философии, — Донна немного завелась. Ох уж эти ее знаменитые смены настроения! Но она так же быстро и оттаяла. — Хм, — не унималась она, видимо, стремясь докопаться до сути, — это, если следовать твоей логике, то значит надо все и всем прощать. Сдаваться без боя.
— Нет. Не совсем так. Мы же сейчас говорили об отношении между людьми, а не о работе или чем-то еще. Не надо путать. Это ведь очень важно. Если ситуация требует упорства, то надо его проявить. А вот упорство или упрямство — это уже тонкость. Тут много тонкостей. Это же философия. Люди на нее целую жизнь тратят. И то не всегда с пользой.
— Фу, утомил. Не хочу я свою жизнь на это тратить. Поздно мне уже.
— Поздно никогда не бывает. И переменить тему разговора тоже, — Инь Яныч сказал это так же монотонно, как и все, что говорил прежде. И мы сразу даже не въехали. Но через секунду уже все дружно хохотали, соглашаясь, что такую дивную ночь не стоит тратить на философию, какой бы полезной для жизни она ни была.
Донна развеселилась.
— Ага. Щас! Я подставлю другую щеку! Кому? Им?
Было не понятно, о ком она говорит, но, видимо, этот внутренний монолог не утихал в ее душе многие годы. Это я понял еще в прошлый визит. А она не унималась.
— Я их всех видала знаешь где? — Я не стал уточнять. — А я тебе скажу. Сказать? — Я отрицательно замотал головой. — Только настоящий артист может меня понять! Но их уже почти не осталось. Понимаешь?
Она вдруг стала серьезной.
— Мне тоскливо и плохо без моих друзей. Я скучаю по ним. Они ушли навсегда, и сцена без них пуста. Конечно, артистов всегда много. Но тот, кто сказал, что незаменимых нет — ошибся! Незаменимые есть! — в ее взгляде теперь была тягучая черная тоска. — Незаменимы на самом деле мы все. Но каждый из нас по-своему. Представляешь, какой парадокс. Совершенно незнакомый тебе человек вдруг становится тебе близким, он проник в твою жизнь, ты вместе с ним смеешься над его шутками. Потом ты начинаешь его ждать. А однажды он вдруг уходит. Просто исчезает, и все.
На ее глаза навернулись слезы. Наверное, она потеряла уже многих. Жизнь иногда очень болезненная штука! Донна сидела, закрыв глаза, и из-под закрытых век катились крупные блестящие слезы. Мы все молчали. А что тут скажешь.
— Это люди одной с нами пробы, — прошептала она, не открывая глаз. — Ладно. Давайте веселиться, — сказала она, стряхивая с себя грусть, словно мокрая собака, отряхивающая со своей шерсти капли дождя. Только это был не дождь. Это была ее, мокрая от слез, душа.
— Знаете, что я вам скажу, — влага уже почти высохла на ее щеках, и в глазах снова появился огонек жизни. — Настоящий артист когда умрет, то потом встанет из гроба, чтобы посмотреть, все ли красиво и правильно сделали, поправит ленточки на венках, и еще и распорядится сделать хороший «пиар» из всего этого безобразия под названием «собственные похороны».
Мы слегка оторопели от такого черного юмора. Но сама ситуация выглядела скорее комично, чем трагически, и поэтому все снова заулыбались. Черный юмор, наверное, был в этом случае самым логичным переходом от слез к улыбке. Так тоже бывает.
— Вот и ладненько, — вытирая остатки слез, пропела Донна. — Что-то я немного расклеилась. Воспоминания, черт их дери. Возраст догоняет, — пожаловалась она нам. Мы сидели тихо и слушали ее. Ей надо было выговориться. Она за этим нас и позвала. Чтобы сменить тему, я спросил:
— Как там Оленька? Я видел вас с ней на дне рождения того дядьки на троне, помните?
— Помню, — сказала она, зевая. — Да чего Оленьке-то сделается. Я ей немножко помогла, представила кой-кому. А дальше пусть сама. Знаешь, Шоубиз, я за тих девчонок абсолютно не переживаю. Она Крым и Рым прошла, ей в этой жизни ничего не страшно. И ничего, что она в трех словах одиннадцать ошибок сделает. Это для ее жизни не имеет никакого значения. Обидно только, что это поколение должно было лететь к звездам.
— Мне жаль те звезды, — философски заметил Инь Яныч.
— Мне тоже. Но об этом мечтали их деды.
— И дедов тоже жаль.
