Здесь же мне посчастливилось наблюдать и совсем иное поведение стаи скворцов, ни капли не похожее на это желчное неприятие и показывающее, как по-разному относятся они к чужаку, коим для них является пустельга, и товарищу по лугу – дикому гусю. Дикие гуси, а их было дюжина или чуть больше, словом, небольшая стайка, летели с моря на свои пастбища на большой земле, в то время как стая из сотни скворцов шла перпендикулярным курсом на гораздо большей высоте. Когда примерно над лугом группы пересеклись, от стаи скворцов отделилась компания из десятков трех птиц и спикировала вниз, к гусям. Я думал, что они просто покуражатся подле больших птиц и вернутся к своим, а они, распределившись между гусями и подстроившись под их полет, помчались вместе с ними. Думая о том, каково им было лететь в воздухе, взвихренном крыльями больших могучих птиц, ежесекундно опасаясь получить длинными и жесткими маховыми перьями, я прихожу к выводу, что им было не очень комфортно. И всё же они летели. Летели в окулярах моего бинокля, пока все вместе медленно не растворились в небе, у самого горизонта.
Какая сила могла отделить третью часть стаи и принудить ее действовать подобным образом? Возможно, и здесь подойдет объяснение «сущих детей», сказавших друг другу: «Айда играть в диких гусей! Сделаем серьезный вид и полетим далеко-далеко в поля под гогот и крики, а как приземлимся, набьем зобы клевером и пшеничным зерном. И пока одни будут пастись, другие будут следить, чтобы какой-нибудь искусный охотник не подобрался к нам на расстояние грома, спрятавшись за щиплющей травку старой крестьянской клячей».
Мы настолько оказываемся во власти представления о единстве разума скворцовой стаи, той мысли, что она действует, вторя своему лидеру или подчиняясь его воле (если, конечно, такой лидер имеется), что при нарушении этого единства, как в случае описанного раскола, всегда задаемся вопросом: что же произошло? Вот из сплоченной массы скворцов, летящих в одном направлении, внезапно выпадает какое-то количество птиц, до полустаи, и садится на верхушку дерева, тогда как остальные летят дальше; а вот, заметив овец, пасущихся на поле, часть пролетающей стаи отделяется, садится между ними и тоже принимается искать корм. В первом эпизоде, возможно, одной из птиц приходит в голову: «Дерево! Хорошо бы отдохнуть!» Импульс, тотчас перешедший в действие, подхватывает определенную часть стаи и увлекает за собой вниз, тогда как в остальных продолжает непоколебимо звучать тот импульс или мотив, который поднял стаю в небо и наказал лететь. Похожим образом во втором случае пейзаж внизу ярко отзывается в мозгу одной из птиц чувством голода, а вид белых камушков овец, пасущихся на влажном зеленом лугу, вызывает ассоциацию с удовлетворением этого чувства, и скворец срывается к овцам, увлекая часть стаи за собой.
Не этим ли объясняется и следование части скворцов за дикими гусями? Что, если те три десятка птиц выбились из стаи, потому что оказались охвачены каким-то общим импульсом? Что, если именно эти скворцы прилетели с самого севера Европы, где они водили дружбу с дикими гусями и вместе с ними летели над странами, уже убеленными снегом, вместе пересекали море, вместе садились на зеленые поля и луга, где вместе находили обильный корм? Тогда вид пролетающих гусей мог отозваться в них какой-то подобной картинкой из прошлого, и тридцать скворцов были оторваны от стаи импульсом, повелевшим присоединится и лететь с чужой стаей, но только тридцать – для остальных их пример, по-видимому, оказался невыразительным или незаразительным.