В ту ночь я не смог сомкнуть глаз и уже за час до рассвета был на ногах. Одевшись, я захватил клетку и побежал на поиски моего кардинала, впрочем, без особой надежды: я знал, что в тех местах орудуют лисы – своими глазами видел выводок лисят; и что еще хуже – водятся кровожадные черные ласки местной породы. Но не успел я добежать до норы, где вчера исчез кардинал, как был встречен знакомым громким окликом. И вот он уже прыгал ко мне из-за кустов: с мокрыми, вывалянными в грязи перьями, по пояс обутый в жидкую глину – сложно представить зрелище более жалкое! Теперь-то он был рад меня видеть! Не успел я поставить клетку на землю, как он метнулся к ней, без тени колебаний заскочил внутрь и набросился на зерно.
Всё закончилось как нельзя лучше. Урок, полученный птицей, был из тех, которые не забываются, – теперь ей не то что за прутик потянуть не захочется, но даже и помечтать о какой-то свободе. Так думал я. Я заблуждался. С того дня кардинала как подменили. Теперь, приходя в возбуждение или волнение, он порхал по клетке, громко чирикал, но уже никогда больше не пел: то чувство радости, которое рождало в нем чудесные песни, выветрилось напрочь. Но всякий раз, проскакав по клетке круг или два, он неизменно бросался к тому достославному расшатанному пруту, заделанному слабому звену, – и тянул, и тряс, и тряс. Каково же было мое удивление, когда однажды прут снова оказался отогнутым, а кардинал – в бегах.
Взяв клетку, я снова отправился на поиски. Обнаружить кардинала не составило труда, но на этот раз искусить его не удалось. Окрепшего крылом, ловить его уже было бессмысленно, поэтому я решил дать ему день, чтобы он оголодал, и можно было попробовать заманить в клетку снова… и снова, и снова, и так много дней; и хотя он неизменно появлялся и приветствовал меня своим громким криком, спускаться он отказывался, и после нескольких радостных воплей и взмахов крыльями, так же неизменно исчезал.
Постепенно я смирился с потерей: пускай он вырвался из клетки и уже не принадлежал мне, он всё же жил рядом, на плантации и регулярно попадался на глаза. Нередко – как правило, это случалось в те дни, когда мои мысли не роились вокруг моей утраты (вернее, полуутраты), – блуждая по полям, я набредал на моего кардинала, пасущегося со стайкой пурпурных желтушечников или желтогрудых трупиалов или еще кого-нибудь; и когда при моем приближении птицы взлетали и уносились прочь, он единственный, немного пролетев, выпадал из стаи на ветку чертополоха, чтобы, как мне казалось, кивнуть мне и бросить свой приветственный громкий крик, мол, помню, помню; и полететь догонять остальных.
Этот маленький жест с его стороны смягчал мне боль утраты, как будто теснее привязывая меня к нему и превращая мое детское горе в странного, нового рода радость за чужое счастье.
На этом бы и окончить, но нет… Даже сейчас, с расстояния стольких лет, способных многое изменить и притупить, я с тяжелым сердцем перехожу к последним событиям в истории с кардиналом.
Прошли теплые ясные месяцы, и снова наступила зима – пора холодов, длящаяся у нас с мая по август, когда деревья стоят голые, южный ветер гонит бесконечные дожди и случаются морозные ночи, а то и несколько морозных дней и ночей подряд. Той зимой я тосковал по моему кардиналу и часто думал: где он теперь? Улетел ли он на север вместе с ласточками и прочими перелетными птицами? Верилось с трудом. Но и на плантации – этом маленьком уютном островке деревьев посреди травянистой равнины-моря – его тоже не было; и видимо, я никогда больше не увижу его и не узнаю, что с ним стало.
В один из августовских дней на плантации проводилась традиционная прогонка крыс с участием всех работников – своего рода большая ежегодная весенняя уборка. Излюбленными местами этих не самых приятных зверушек были корни громадного дуба, заросли кустов и деревьев, кучи древесных отходов, амбары с сырыми недублеными шкурами и прочие многочисленные хозяйственные постройки, в общем, целый крысиный город. Гонять их нужно было ранней весной – до того как молодая трава и побеги укроют землю от глаз. Крыс травили специальным дымом с примесью табака и серы, закачивая его в норы. Я стоял рядом с одним из работников, наблюдая, как он очищает нору после выкуривания, как вдруг в одной из куч, отброшенных его лопатой, среди соломы и мусора заметил яркий блеск чего-то алого. Быстро присев, я вытащил из кучи сверкающий красный хохолок. Хохолок моего потерявшегося кардинала! Рядом обнаружились его серое крыло, несколько хвостовых перьев, белые перышки с грудки и даже парочка косточек. Увы! Продрогший, намокший, продуваемый на голой ветке всеми ветрами, он, должно быть, решил поискать убежище на земле, где его схватила, затащила к себе в логово и сожрала какая-то крыса.