Его печальный конец вызвал во мне новую, куда более жестокую волну боли – такой острой, что воспоминание о ней живо до сего дня. Как же я любил его, моего кардинала, мою первую птицу в клетке. И последнюю. Держать птиц в клетке с той поры я не мог – полученный урок слишком глубоко запал мне в душу. Урок этот гласил, что птицам, как и нам, сладка свобода и прекрасен мир вокруг. А когда время притупило первую, самую острую тоску, я даже смог улыбнуться, думая о том, что кардинал всё же отыскал путь на свободу: ведь, в конце концов, он счастливо прожил несколько чудесных месяцев подлинной птичьей жизни, ради которой его соткала и устроила природа и которой он и близко не вкусил бы за все годы своего заточения, как не может ее вкусить никакая птица в клетке. Даже та, чьи громкие и сладкие напевы вот-вот разжалобят сердце доброго тюремщика, и он протянет ей кусочек сахара или веточку крестовника, исполненный уверенности, что жизнь его пленницы сладка и участь – справедлива.
Едва ли во всей Англии найдется место, где можно полнее насладиться дикой природой, морским уединением, дюнами, лесом, зелеными маршами[5] и серыми солонцами, чем в Уэлсе – древнем краснокирпичном городке в графстве Норфолк, в миле с четвертью от моря, за маршем, через который к городку проложена зеленая насыпь. Все блага, перечисленные выше, находятся здесь в радиусе полудневного брожения или фланирования (я не говорю «ходьбы», поскольку мой способ передвижения наполовину состоит из остановок и скамеечек). Этот городок, с его деревенским покоем и ощущением удаленности от мира, – идеально уютное местечко, сразу за которым вас встречает тихий зеленый Норфолк – графство ветвящихся дорог и аллей, старых ферм и рыжих деревушек, которые выглядят почти необитаемыми. Однажды, проходя такой деревушкой и уже почти уверившись в мысли, что в ней не осталось ни единой живой души, я неожиданно набрел взглядом на древнего старика, сморщенного, высохшего и седого. Он стоял в саду за серым забором, и его одежда была такой же пепельно-серой, как лицо и волосы, что делало его почти неразличимым на фоне выцветших, покрытых пятнами лишайника старых штакетин. Иллюстрация общечеловеческого защитного рефлекса – он стоял, недвижно опершись на палку, уставившись на меня белесым тусклым взглядом, словно его бесконечно изумило появление незнакомца в его глуши.
Но куда милее мне безлюдный простор приморской стороны – заросшего марша, раскинувшегося по левую руку до самого Холкхема; в прошлом затопленной соленой равнины, отвоеванной у моря благодаря строительству той самой зеленой насыпи-дамбы, соединившей Уэлс с пляжем. Справа насыпь отрезана эстуарием[6], по которому в высокий прилив до самого городка прошмыгивают небольшие суда, дальше, до самого Блэкени, на многие мили раскатились однообразные серые солонцы. Между ними и морем высится полоса крутобоких дюн, поросших песколюбкой, за дюнами – пляж, за пляжем – море, но только когда прилив; в отлив же путнику открывается лишь необъятное одиночество песчаных гладей и зыбей, на целые мили лишенных признаков всякой жизни, если не считать белой ленточки присевших отдохнуть чаек и парочки мужчин да мальчишек, копающихся в песке в поисках живца, но так далеко, что кажутся, скорее, ворóнами. И только где-то за ленточкой белых чаек, за разбросанными точками человечков, лежит серебристо-серое море, помеченное разве что одним-двумя парусами, почти тающими на горизонте.
Чего еще желать душе? Чем дополнить идиллию покоя? Лесом! Вы не поверите, но здесь есть и лес – полоска соснового бора, вьющаяся несколько миль от уэлской дамбы до Холкхема по обращенным к маршу склонам дюн. Как часто в послеполуденные и вечерние часы, утомленный хождением по дюнам, пескам и маршам, я находил теплый, благодатный приют в его волшебном одиночестве, слушая, как в соснах играет бриз, в едином звуке соединяющий ветер и море.
Я ни за что не поеду в Уэлс «в сезон» с его бесконечными днями и жарким солнцем – в это центробежное для всех живущих «шикарной жизнью» время, когда даже до такого богом забытого уголка долетает пара-тройка бледнолицых горожан с книгами в карманах и фотокамерами да зелеными сачками в руках. Диких гусей «в сезон» здесь не встретишь – в это время они пасутся в сибирских тундрах или на Шпицбергене; и вместо дикого волнующего гама гусиных стай, летящих у вас прямо над головой на море или в глубь острова, вместо хриплого воинственного каркаканья – всепокрывающей вороньей ругани – слышатся лишь голоса жаворонков, коньков, завирушек, крапивников и прочего «пернатого хора», ничем не лучшего, чем в любом другом зеленом уголке.