Допустили и потери: из-за тесного прохода раздавили киску артистки и неизвестного зверя-урода в миске для приплода, а при атаке по наводке проломили вдове две перегородки, обмочили у собаки подстилку, истребили на сковородке сосиски и запили очистки бутылкой виски, а бутылку водки захватили в плен у красотки в обмен на ее же колготки, но лежа в ее же постели, да на ее же пригожем теле, не уронили гробовой находки, а с неуклюжим мужем на страже даже закусили от дармовой селедки и сохранили с похоронной колонной салонный строй сонной походки.
И вдруг — остановка: дверь — на запоре.
В восемь глоток просят отомкнуть:
— Друг, поверь, горе, неловко, путь короток, но не пустяк, выносим, но никак не повернуть.
В ответ — рычание:
— Нет! Чтоб в квартире нечаянный гроб? Гирей в лоб! А потом помрем фифти-фифти! А стояком — в лифте?
На том и застыли с мертвецом наизготовку.
Предположили, что за дверью — воровка с подмастерьем, разоблачили маскировку жулья и обсудили планировку жилья.
Объявили, что архитекторы нагородили крупные навесы, а трупные интересы и векторы упустили: забыли про люд, что мрут, а прах к могиле в гробах несут, и не заложили в ходовые чертежи и нагрузки гробовые виражи на спуске — всего ничего, а оттого и сдуру!
Решили впредь пересмотреть архитектуру и написать в газету, как спускать эту кладь, а пока, чтоб так, за дурака, не стоять при полковнике, гроб накренили и, навзрыд клеймя стыд, стоймя притулили в подъемнике, а чтоб мертвец не падал, хлястиком прикрутили к ящику грудь и наконец робко надавили кнопку:
— В путь!
Были рады: сбыли жуть! Но поспешили чуть-чуть…
Лифт издал стук и вдруг застрял (штифт, уследили, отстал), и генерал без погон покачал задом, попугал взглядом, странным и угрюмым, отдал поклон чести и с шумом упал вместе с деревянным костюмом.
Тут-то, будто от возни блох, настал переполох!
С криком: «Бомба! Рок!» — одни угодили в обморок, другие, тугие кожей, припустили с гиком: «Ожил!». Лихие завопили: «Пни в рожу!» — и с рыком вскочили на бой, а простофили от ругни родни завыли на огни: «Упокой!».
Разворошили рой — час приводили экстаз в строй.
Для пробы повторили падение гроба и — озарение:
— Не прикрепили голову, а у тяжелого — тяготение!
Остыли и предложили спускать кладь на веревках:
— Детину — в домовину, и обоих — в любое окно!
Возразили взахлеб одно:
— Гроб — не аэростат на тренировке. А улетят? Издевка!
Возник тупик: ни конца, ни остановки.
И тогда рассудили, что и обряд — свят, но и беда — не позор, отделили мертвеца от упаковки из дров и, поборов страх, спустили во двор на руках.
Сохранили и обиход: чтоб вперед проходили ноги.
А уложили труп в гроб — у дороги.
Накрыли крышкой пуп с манишкой и объявили итоги:
— Прости, брат, за вред, но назад пути — нет!
А сами — не по словам: ногами — кругом и бегом — по домам.
С шепотком:
— Срам!
Чтоб гроб простоял у дороги час!
А оскал воров? А колдобины? И особенно — дети?
И безногий бы удрал с этих трасс!
И потому через час с половиной сидел Труп без домовины, спиной — в стенной уступ, не у дел, никому не люб, ощерясь, как живой, но без сил, и словно скромно просил у проезжей тачки о подачке, но без надежды на успех, в глазах — колеса, вопросы, тросы, а на зубах — смех.
Один прохожий подошел:
— Гражданин, а без одёжи! А впереди — гол!
Другой монету ногой швырнул:
— На это сходи пи-пи и купи стул.
Третий заметил:
— Нищий? К чему игра? Ему подавай тыщи на каравай да на осетра. Или корешки подсадили тут на поклоны, а гребут в горшки вершки — миллионы.
Его попутчик обобщил посыл:
— А лучше всего — примостят в ряд по перекресткам мертвяков: и просто, и улов — один господин без больших забот соберет с них затем быстрей, чем с людей.
А соседи глядят из-за кустов и дрожат, как леди в борделе без трусов на теле:
— Срам! Раздели до пят беднягу!
— Нам — намек: на срок в тюрягу.
Скок-поскок — и собрали в подвале совет. Дали обет и кто что мог, чтобы доходягу уволок — но кто бы?
Проголосовали у обочины — сказали, чем озабочены:
— Генерал совсем устал — отвезите на вокзал.
Водитель понюхал — строго прошептал в ухо:
— Дорога — не вакса. За такую кутерьму — в тюрьму. Рискую — я. Такса — моя.
Показали ему то, что собрали в подвале.
Он посчитал и взял:
— Кон — внесен, извоз — не вопрос, генерал — не кал.
Пулей метнули товар на сидение — в стекло пяткой:
— Стар, — подмигнули, — гадко! — а вздохнули, будто утром светло стало, а под одеялом — гладко.
С треском и глухо в кресло упала и старуха:
— Тут и ежу — бредни и жуть, а провожу в последний путь. А кто глуп и вор, на то не всяк суд мудёр.
Так и покинул Труп свое жилье: сгинул в машину, и вместо оркестра — враньё.
В дороге старуха брила ноги, сухо кашляла (объяснила, от вчерашнего), цедила помидор и бубнила непрерывный заунывный вздор.
И вдруг — обронила на испуг:
