Носилки с телом смело продавали за бутылки соседу — без борьбы и пальбы умножали победу!
Предлагали это и противнику: за монету и в обмен на плен и клинику. И брали у него — всего, а своего — не отдавали: прах был дорог, а пыл бурлил, и порох в сердцах не остыл.
При том шутили о своём за бутылью:
— Бил Труп в зуб, был лютый, послужил и валютой!
Эпопея бойца-мертвеца, героическая по любой мерке, оборвалась трагически на очередной поверке.
Потея, выкликали сорванца для вручения медали.
С огорчением повторяли:
— Вылазь быстрее!
Но — ни ответа, ни пистолета, ни — портупеи.
Собрали от него из опилок всего по отдельности: затылок, ноготь, лодыжку, локоть, подмышку, сбрую, записную книжку и долото — и то без уверенности, что — то.
Постояли и обмозговали детали.
Обещали салют, взяли жгут и упаковали.
Попеняли под сурдинку на судьбу и запаяли в цинковом гробу половину находки.
Другую образцово закопали под осину: и слово сказали, и стреляли без наводки в вершину.
Остальную труху поваляли в пуху и рассовали без драм по разным однообразным гробам.
Во избежание глупой ошибки из-за зыбкой личности Трупа в отчете без околичностей указали, что нахал не воевал в пехоте, и заранее признали его одного не павшим, а сбежавшим от наказания, загулявшим в беглости, без вести пропавшим, предателем, дезертиром, неприятелем, кассиром из обоза, укравшим поклажу, и даже навозом со стажем.
И потому рапортовали, что чуму в арсенале не держали, а искореняли, беды приписали судьбе непоседы, а победы в борьбе засчитали себе.
По каждому моменту нашли по важному документу.
В похоронках, однако, на всякий случай тонко и по-свойски намекали, что взяли не наш уступ земли, а лучший вояка в драке с норовом — ваш геройский Труп, которого — не спасли.
Пожелали замаскировать дело, но с листа скрывали неумело: мечтали убрать срам в хлам, а сами разослали с гробами по ста адресам.
И хотя не знали, кому отправлять своих срамных, отгружали, шутя над кормильцем, однофамильцам: по одному на пять живых.
В походной типографии ради взводной справедливости и из милости издали труды и биографию бедняги.
Но бумаги замуровали на складе у яра среди прочего товара, испорченного в передряге.
Подписали и наградные, и накладные листы, но убрали — в кусты.
А оправдались быстро — ссылались на зависть министра: военные приключения мертвеца вызывали непременное сердцебиение у гордеца.
Позже, когда в зале суда оглашались воспоминания бойца-мертвеца, оправдания сжались в ссылки на бутылки и клистир — не может без нагоняя пьяница-командир:
— Страховались, — признались подсудимые. — Ну и что с того? Везде бывает, родимые. Конец не нравится? А кто его знает, где мертвец объявится?
Горе-вояки прибавили, что на случай сомнения при разборе драки и для покоя оставили героя в табеле, а ко всему и доставили ему лучшего угощения, вставили зуб, заправили постель и отправили Труп в увольнение — на обучение, для повышения и в гости.
Но слукавили: пробуравили, как сито, пещеру и в щель вставили — для примеру — чьи-то кости:
— На любой вопрос, живой он или нет, ответ прост и у вас припасён. А с нас взятки — гладки. Похожих могил — десятки. А еще в счёт — тыл. А может, он у нас и не служил?
А одна жена получила гроб и открыла.
Посмотрела на тело и — села:
— Лоб — в поту, как дуб в цвету, уши — из нежного мыла, не из кожи, и оскал — непохожий.
Труп лежал лучше прежнего, постылого, и моложе немилого.
Прибежали соседи и в беседе подсказали:
— И другие получали дорогие останки, но едва ли по осанке такие, как ждали.
Был суровый Труп дюж и гражданке — люб и мил: зажил бы, как новый муж, и без наживы не затужил!
Да не те приложил известия: помер!
И в красоте не удружил, бестия, а отмочил номер!
Бывший боец в тылу — лишний юнец на балу: сидя без опаски в углу, видит пляски и кутерьму, но строят глазки не ему, словно любовные вязки герою — ни к чему.
В обиде на посторонний тон быта рассуждает он, как в обороне, сердито.
На фоне войны, где со спины сдирают стружку, кажется ему, что мирные люди везде играют в игрушку. И разница, замечает, как на блюде: там — у орудий на мушке — ползут настырные по костям к краю опушки, а тут — куражатся по ресторанам, дразнятся, опустошая кружки, и в пьяном зуде катают не пушки, а жирные груди подружки!
Фронтовик отвык смотреть на пляжную лень и пёсьи ворсинки в стакане сока после того, как каждый день у него — смерть и морока на грани заскока, на волосинке от шока:
— Забыть, — плачет под сурдину, — что ты наполовину покойник, значит не жить. Шуты на бойне! Им бы сыть заполучить и нимбы! И ходить под наркозом, а на угрозы иноземной заразы — и глазом не косить. А со страной зато — лишь бы что! Им бы, презренным, утаить и отвагу, и кручину, и ни шагу не ступить, чтобы остановить лавину, а набить утробы и — в малину!
