В нос вдруг ударил чад от горелого хлопкового масла. Дед остановился, прислушался, и тонкий слух его уловил едва слышный шум голосов. «Гости, видно, нагрянули. Кто бы это мог быть? Наверное, свои, раз, не дождавшись меня, начали плов готовить!..» Сулейман-бобо ускорил шаги. К нему частенько наведывались гости из близлежащих кишлаков, из райцентра и даже из города. Их всех влекли сюда тенистый сад, солнце, полноводная Сырдарья с её рыбой и, конечно, гостеприимный Сулейман-ата.
Пройдя поляну, дед углубился в прохладу сада, что окружал дом. Теперь отчётливо слышались взрывы смеха. Так смеются обычно на состязании острословов. «Кажется, ребята из кишлака собрались», — решил бобо. Ну да, вон они, сидят на сури под большой чинарой. А на очаге — казан, и от него исходит аромат жареного мяса…
— О-о, Сулейман-бобо идёт. Наконец-то! — воскликнул кто-то.
Ребята повскакали с мест, пошли навстречу деду. Это были парни лет восемнадцати — двадцати. В жаркие летние дни, решив отдохнуть, они приходили сюда, купались в Сырдарье, загорали, ловили рыбу, потом, приготовив плов из захваченных с собою продуктов, ели его с шутками, прибаутками.
Кто-то взял из рук старика ситцевый мешочек, кто-то подскочил с кумга́ном — полить холодной водички на руки.
— Не сердитесь, дедушка, что явились без приглашения, — сказал широкоплечий парень с круглыми глазами, приложив руку к сердцу.
— Да что ты, Тахи́р, что ты, сынок! — перебил бобо юношу, замахав руками. — Вы все — мои дети, и было бы грешно вам дожидаться от меня особого приглашения.
— Нет, серьёзно, — продолжал парень, — как побываешь у вас один раз, потом так всё время и тянет. Будь моя воля — совсем бы у вас поселился!..
— Ну и приезжай тогда, сынок, почаще. В городе у вас духота и шум. Этих сорванцов тоже с собой приводи! — Бобо хитро прищурился: — Не то живут под боком, а носа не кажут!
— Что вы говорите, дедушка?! Это мы-то носа не кажем? Только в прошлое воскресенье были! И так боимся надоесть вам! — зашумели ребята.
— А вы приходите каждый день, вот тогда я и не буду сердиться. Ведь я… как это называется… эгоист! О себе пекусь: с вами я молодею. А со стариками что? Как сойдутся двое, так только и разговору, что о болезнях, о лекарствах да о докторах. Вот сейчас встретил одного такого, всё настроение испортил. Ну да ничего, вы мне его поправите…
Голос у Сулеймана-бобо лукавый, но говорит он искренне, радуясь. С молодыми и впрямь словно молодеет. Ему иногда действительно кажется, что эти парни — его дети. Вон тот напоминает старшего сына, Эрали́: приземистый, неповоротливый, застенчивый… А этот, высокий, стройный, смешливый, с тонкими чертами лица, — вылитый младший сын, Шерали́. Он и смеётся, как сын: запрокинув голову, обнажая жемчужнобелые зубы…
Когда сыновья деда уходили на фронт, им было примерно по столько же лет, сколько сейчас этим парням. Такими юными они и остались в памяти отца. Он не может даже представить их себе пятидесятилетними мужчинами, какими они были бы, останься в живых, не может представить их отцами семейства, с сединой в волосах и морщинками на лицах…
— Пожалуйста, дедушка, садитесь…
Кто-то из ребят хотел помочь, но дед легко поднялся на сури и сел на почётном месте. Галоши с ичигов он снял и оставил внизу, на земле. Бархатные подушки, которые кто-то услужливо подложил ему под бок, ата отбросил в сторону. Нет, не-ет, он ещё не собирается сдаваться старости, как тот мулла, не хочет хныкать и жаловаться. Восьмой десяток, а он ещё понятия не имеет, как опираются на палку. Поджарый, подвижный, усы, чуть свисающие к углам рта, чёрные, будто насурьмлённые, без единой сединки; слегка выступающая челюсть и нос с горбинкой придают его лицу орлиное выражение. И загар цвета спелой ржи.
Глядишь на Сулеймана-бобо, знаешь, что перед тобой пожилой человек, а признаков дряхлости, спутников его возраста, не находишь. Узкие, с хитрым прищуром глаза выдают в нём человека лукавого и весёлого нравом. Видно, именно поэтому молодёжь тянется к нему, как побеги — к солнцу… К тому же и рассказчик он отменный. Все замолкают, когда дед начинает: «Давным-давно, когда правил страной Белый падиша́х — царь Николай, в наших краях…» Он — настоящий сказитель, живой свидетель истории…
Сулейман-бобо некогда был известным сипайчи́. В те времена люди не знали, что такое цемент и бетон, которыми теперь укрепляют берега бурных рек, направляют воды в новое русло. Сипайчи тогда устанавливали сипа́и — треножник из брёвен или толстых жердей, который набивают камнями и валунами. Работа эта была очень тяжёлая и опасная, не всякий осмеливался вступить в противоборство с могучими волнами, способными смять, сломать человека, как щепку, и похоронить в своих глубинах. К тому же работать приходилось и в зной и в стужу в воде.
Сулейман-бобо участвовал в установлении всех и поныне существующих сипаев на Сырдарье. Не будь их — не было бы, наверное, сейчас ни этого сада, ни плотины. Река бы подмыла берега, и вот на этом месте, где стоит сури, давным-давно бурлила бы вода.
