А вот дудки! Не получишь ты больше никаких моих слез. Я перестала всхлипывать, и теперь в комнате стояла абсолютная тишина. На стене тикали ходики и кукушка, неожиданно выскочив и прокукукав несколько раз, испугала меня. От долгого пребывания в неудобной позе, внезапных слез и последовавшей за ними злости, я была измотана и опустошена.
Но я все равно старалась не подавать виду, что я сейчас чувствую. Пошла она, эта Мадам!
Время медленно тянулось, а в комнате по-прежнему ничего не происходило.
Прошло уже больше получаса, как я разразилась словесной Ниагарой, потом разревелась, а потом успокоилась и теперь молча лежала и думала о том, что со мной произошло.
И за все это время Мадам не проронила ни слова. Я не понимала причины ее молчания. Может быть, она ото всей этой истории умом поехала? Не похоже. Вроде бы, нервишки у нее в порядке. Иначе бы она такого не наворотила. Время шло, а Мадам все сидела и смотрела прямо перед собой. Я уже здорово устала от неудобной позы. Перетянутые веревкой запястья сильно затекли. Но я даже не собиралась подавать виду, что мне осточертело все это. Чтобы занять себя во время затянувшейся паузы, я стала рассуждать.
Случается, человек месть делает целью своей жизни. Но, вот уже все, о чем мечтается, сбылось, вот она, твоя обидчица, перед тобой, тепленькая, беспомощная и легко может сейчас превратиться в твою жертву. Но человек не знает, что ему делать дальше. Ведь месть может оказаться просто желанием поговорить с глазу на глаз, выяснить отношения, что в обычных условиях никто сделать бы не позволил. Разве я стала бы разговаривать с ней, если бы она не сделала это таким странным способом? Скорее всего, нет. Хотя, как знать. Дело-то было не во мне, а в ней. Это она бы не стала искать обыкновенной встречи со мной. Это бы стало в ее понимании демонстрацией слабости. Вот похищение — это круто! И чё? Вот лежу я, похищенная, на этой щербатой лавке, и кто из нас двоих, спрашивается, оказался в дурацком положении?
Внезапно Мадам встала и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.
Из смежной комнаты мужской голос забубнил неразборчиво и подобострастно. Слов я не разобрала. Но зато я явственно услышала женские рыдания. «Ого! — подумала. — Что это я такого ей наговорила?» Хотя прошло меньше получаса после моего длинного и, видимо, убедительного монолога, но я, хоть убей, не смогла бы сейчас ничего повторить из моей речи. Наверное, за меня говорили мои эмоции. Все, что накопилось во мне за это время: обида, злость, заброшенная далеко-далеко, в самые глубины моей души, любовь…
За дверью снова забубнил мужской голос. Но Мадам оборвала его резким окриком.
— Отстань от меня! Делай, что хочешь, — услышала я ее голос из-за двери. В этом голосе не было никакой решимости, или злости, или чего-то еще. Это был голос безликий, без красок, голос скорее растерянный, чем торжествующий. И даже, я бы сказала, что это был голос очень несчастного человека. Вот это да! Чудны твои дела, господи!
Но мне от этого было не легче. Полная опустошенность и безнадега накрыла меня. Я снова закрыла глаза. «Будь что будет», — решила я.
Дверь открылась, и в комнате послышались шаги. Я зажмурилась. Но этого ничего не потребовалось, потому что на мой рот и нос легла влажная ткань, меня накрыл сильный запах больницы — так иногда пахнет в операционных. Или в аптеке. Я приоткрыла глаза и последнее, что удалось запечатлеть моему мозгу, это был… шофер такси, который вез меня в аэропорт. Собственной персоной. Он стоял, склонившись надо мной, и прижимал к моему носу пахнущую больницей тряпку.
— Вот, полежи так, а я пока покараулю, — сказал он деловито. Странное дело! Теперь в его речи не было и тени картавости.
Сняв с головы панаму, «шофер» стал ею обмахиваться, и вдруг что-то знакомое проскользнуло в этом жесте. Я попыталась что-то сказать, но получился только слабый хрип.
— Ну-ну, потерпи еще пару секунд, это же быстро, — голос «шофера» был теперь совершенно другого тембра и странным образом напоминал мне кого-то. — Черт, жарища здесь, — «шофер» вел себя так, словно был в комнате один, и я, лежащая на щербатой неудобной лавке, как бы присутствовала только в моем собственном воображении.
