— Все нормально, — сквозь зубы ответила Женя.
Так хотелось разделить с кем-нибудь тяжесть от этого унизительного неназначения, хотя бы о сегодняшней обиде рассказать. Но он ничего не знает о ее служебных мытарствах, а и знал бы — отмахнулся, сказал бы, что все это пустяки, не надо обращать внимания. За столько лет проверено, и не один раз. И когда ему слушать — там ведь очередь, а описанием ремонта он уже весь лимит времени исчерпал.
Считает себя смыслом моей жизни, все остальное — досадные мелочи, мешающие, хотя и очень нечасто, поговорить по телефону или увидеться. Лучше всего, чтобы я нигде не работала, ни с кем не встречалась, не разговаривала. В крайнем случае, только с женщинами. То есть всегда была бы под рукой. А как бы я жила — это его не касается. Ведь у нас необыкновенные, редкие, возвышенные отношения: такие если и бывают, то у одного из миллиона. «Женечка, свою жизнь надо строить как подводную лодку, состоящую из отдельных герметизированных отсеков. Если в одном пробоина — вода в другой не попадет. И у тебя в душе должны быть независимые друг от друга отсеки: издательство, дом, любовь… Тогда не потонешь в этой сволочной жизни».
Сашка тоже смеется над моими служебными страданиями, но необидно и только после того, как выслушает все новости. Рассказываешь ему, как у нас за звание старшего редактора воюют, а он: «Вот-вот, был я в писчебумажном отделе военторга. Стоят две девицы в халатиках защитного цвета, и одна другой говорит, со злым блеском в глазах: „Все равно старшим продавцом ей не бывать, кишка тонка…“ Но Сашка и над собой смеется: „Я считал, что критика, литературоведение — это мой труд, завещанный от Бога, а Бог, он в таких вещах вряд ли разбирается: о литературе он, думаю, еще понятие имеет, а о существовании литературоведения, по-видимому, и не догадывается“».
— Вы сердитесь? Но что же я мог сделать, если телефон был испорчен? Я люблю вас.
Последние слова прошелестели еле-еле, и Женя прямо увидела, как он боязливо оглядывается — не слышит ли кто посторонний. Не любит дискомфорта, нужно, чтобы разговор оканчивался ласково, приятно, чтобы никакой занозы и зазубринки не осталось.
— Вы — любите? — Дальше сдерживаться Женя не смогла. — Либо у вас логическое мышление хромает, либо обмануть меня хотите, любыми способами. Оба объяснения не в вашу пользу. — Только гневом Женя могла ответить на обиду и унижение. — Сами же проговорились: случайно узнали, что телефон заработал. Своими руками выстроили преграду между нами, теперь ничего не остается, как сваливать на объективные обстоятельства. Да зачем далеко ходить — как вы с «милой барышней» начали разговаривать? По меньшей мере рассчитывали ей понравиться — меня-то вы сразу даже не узнали! Скоро вообще мой голос забудете, а уж как выгляжу — на улице мимо пройдете! Знаете, откуда я беру силы, чтобы все это вынести? Из своей любви. И она, как шагреневая кожа…
— Ну, что ж… Я ведь только хотел… Ну, пусть так будет… — В голосе Рахатова была слышна и растерянность, и угроза.
Раньше, еще совсем недавно, Жене бы стало жалко его, она бы признала себя виноватой и бросилась утешать — а для этого надо было сказать всего три слова: «Я люблю вас». Сейчас она по-другому понимала его боль: не может или не хочет — что для Жени, честно говоря, одно и то же, — он ничего изменить в своей жизни, не собирается ничего менять. А горечь оттого, что не получается так, как ему было бы удобнее всего.
В секретарскую вернулись отобедавшие сотрудники, и Женя попрощалась.
— Ты одна? А Корсаков где?
— Я его отправила — хочется вдвоем поболтать. Ну, что дома, папа как? — Алина взяла сумки из Жениных рук и понесла на кухню, по дороге зацепилась рукавом за дверную ручку и выронила авоську. — Черт! Там ничего бьющегося нет? А то мы у тебя уже одну чашку кокнули.
— Какую? Не зеленую, бабушкину, нет? — почти что заклинала Женя — так хотелось услышать, что не ее, но Алина беспечно удивилась:
— Как ты догадалась? Точно, ее.
— А склеить нельзя? — На одной ноге Женя прискакала в кухню, держа в руке только что снятый сапог.
— Да нет, вдребезги! — как о своем достижении объявила Алина. — Ты расстроилась, что ли? Успокойся, куплю я тебе чашку!
Купеческое «куплю» покоробило Женю, но она промолчала. Объясняться бесполезно. Алина хмыкнет и пройдется насчет мещанского «вещизма». Надо было спрятать эту чашку перед тем, как пускать к себе Алину с Корсаковым. Но я же не знала…
— Чего ты не знала?
Женя и не заметила, что последние слова сказались вслух.
— Ничего про мамину семью мы с тобой не знали.
И Женя стала пересказывать сестре то, что услышала только вчера, когда мама собирала ее в дорогу.
