— Дед, почему ты не позвонил, надо было позвонить, — выговаривала женщина.
— Не люблю я звонить, — ответил бородач.
И Ольга об этом знала. Он не любил звонить.
И это была правда. Они семейственно уносили вещи из багажника в дом.
И пока они ушли в паузу, Ольга подошла к таратайке близко-близко и с умилением посмотрела через треснувшее боковое стекло на заднее сиденье. На котором она должна была ехать. И смотреть на любимую патлатость мужчины, который тоже любил, когда руль справа.
Семейство возвращалось за остатком вещей. И Ольга поспешила отойти от машины незнакомца. Но каким-то странным и маловероятным зрением, она вдруг поняла, что приезжий долго смотрел ей вслед.
«Кто знает», — подумалось ей. — «Может быть тоже узнал». Ольга вздохнула, но не оглянулась на всякий случай.
Осень очень была кстати. К настроению, событию печальному и неизбежному. Уход матери из жизни как бы закольцовывал итогом все далекие возможные отношения с прошлым.
Она удивилась большому количеству народа на панихиде.
Но еще больше она удивилась, что увидела его. Человека, высказываниями которого и сейчас пользовались, как цитатами великих людей.
И дети её, давно ставшие взрослыми, иногда пользовались ими. Самая популярная у старшего — «грязи нет, есть только химическая формула», звучала ей в назидание, когда ему было лень вымыть посуду или снять, наконец, заношенные джинсы.
Сколько она знала и помнила, Борис всегда был непререкаемым для всех авторитетом. Врач-психиатр, умница, аскет, он мог сделать карьеру. Но он ушел из профессии, не стал защищать никаких диссертаций, потому что честно признавался всем — никто ничего, кроме явных заблуждений, не привнес в эту науку. Он просто стал читать лекции студентам, на которые сбегался весь институт. Лекции были настолько необычными, что как-то незаметно он получил признание в своем истинном призвании — беседовать о непостижимом царстве человеческой души.
Она, как и всякая студентка, была влюблена в него, романчика не получилось. Получилась дружба. Особенно укрепилась, когда он женился. Вздохнувши, сообщил: «Женюсь на любви к себе».
И это было мудрым решением.
Она уехала в другой город. Поначалу они перезванивались.
Но листались годы. Забывались подробности. Но вот главное что-то осталось. Потому что главное когда-то случилось, она поняла не сразу.
Еще во время панихиды, она нечаянно увидела прямого сухонького старика. С тяжелой красивой тростью. Он стоял чуть поодаль, чуть в сторонке и, как ей показалось, смотрел на нее.
Но панихидная суета отвлекла внимание. Странно, что и на панихиде тоже суета, подумалось ей.
Подходили к ней люди, говорили слова. Но все же понимали, что мало печали в том, что человек уходит в таком почтеннейшем возрасте. И в душе скорее всего даже завидовали. Сто лет!
Она равнодушно принимала соболезнования, и почему-то вспомнила мужчину с тростью, и стала искать его среди рассаживающихся в автобус гостей.
И она увидела его. Он все еще не мог преодолеть расстояние до неё. Он приволакивал ногу, и тяжело опирался на трость. Впрочем, это ему помогало мало. Она в мгновение успела рассмотреть на нем то, роскошное черное пальто, любимое ею в прошлом. Оно теперь казалось серым. А может и не казалось, и было таким. Но самым нелепым и странным ударом по глазам были шнурки от башмаков. На одном из них шнурок был совсем развязан и, с каждым тяжелым шагом, развевался как змейка.
Жалость, любовь к нему обрушились на неё так внезапно, что она, впервые за эти скорбные дни, наконец заплакала. Она вдруг в этом грязном, беспризорном шнурке увидела прежнюю неразрывную канатную связь. Этот человек, она поняла в это мгновение, образовал всю её жизнь, подарил ей особый уровень в этой жизни, открыл ей глаза на новый какой-то ракурс, вне пошлости этой самой жизни. Он как нашептал ей, о возможной отдельности, указал ей старт возможностей в другую жизнь. Своим присутствием, строгим и умным присутствием, он как бы уверил её, что пора… Она не осознавала тогда четко, что такое это «пора». Но, по совпадению, или уж от желания «утереть ему, такому умному» нос, написался её первый рассказ. А потом и понеслась её новая жизнь, в прекрасный её Ренессанс.
И сейчас, глядя на его порхающие своевольно шнурки, она вдруг рванула к этому старику — вдруг испугалась, что он наступит на шнурок, символ флага капитуляции какой-то перед жизнью. Наступит и упадет. И тогда уже ничего невозможно будет исправить.
Она подбежала к нему, и не обняв, не поздоровавшись, встала на колено и быстро-быстро, накрепко завязала шнурки.
На руках почувствовала засохшую колючую грязь.
Убедившись в надежности узла, она выпрямилась и обняла его, старого и родного.
На пальцах своих она ощутила нечистоту замызганных шнурков. Блеснули перед ней его живые, ироничные, и чуть виноватые глаза.
Он был смущен чуть её порывом. А она, отряхивая испачканное пальто и ладошки, хотела достать платок, чтобы протереть руки. Но вспомнила «Грязи нет — есть химическая формула».
