И это стало вдруг явной правдой. Она обняла его еще раз искренне. Без всяких обид, брезгливости и страхов.
Она поднималась босиком к высокому обрыву над рекой.
В легком кисейном балахоне, в немыслимого фасона шляпе, поля которой, казалось, вот зацепят деревья, мимо которых она проходила.
Солнце уже закатывалось над рекой. И делало воду в ней то ли золотой, то ли ржавой.
Ветерок вольно гулял под белым балахоном. Босые ноги согревала остывающая вечерняя земля.
На плече у неё висела большая холщовая сумка. Раздутая, беременная в ней кладью.
Пели птицы, промычала где-то корова. И казалось она одинокой в этом сожженном за лето солнцем большаке.
Вот и обрыв. Она взошла по тропинке, прошла до самого навислого края её. Глянула вниз.
Река равнодушно плыла себе внизу. Ей вдруг подумалось:
«Сколько живности всякой несет она в себе эта река. Нянчит. Оберегает. И никому не показывает. Скрывает от людского взгляда. Тоже робеет перед людьми за свои тайны».
Лена вздохнула. И тут же сказала сама себе:
— Лена, не вздыхай! Она может позволить себе тайную жизнь. И ты — тоже. Ты здесь одна-одинешенька. Таинствуй. Или кричи. Ей всё равно. Реке все равно, небу все равно. Лесу все равно. Ребята, родные мои! Я пришла попрощаться! Ау-у-у-у!
Она бросила холстину пузатую на выжженную траву и села сама. Загорелое лицо её сморщилось в улыбке.
Елена Ивановна была штучка столичная. Богатая, и очень знаменитой фамилии в определенных кругах. То ли муж, то ли она сама достигла всех «благ» — никто из местных деревенских не знал. Но ненавидели, не любили её сильно. За непонятность.
Она приезжала каждый год в свой, купленный когда-то здесь домик, и жила до конца августа. Уже много лет. Никто к ней не наведывался, и общалась она только с бабой Маней, у которой была корова. И она покупала у нее жбан парного молока. Иногда творог. Домик приезжей стоял на самом отшибе. Садик при нем давно вымер, засохли смородинные кусты. Но хозяйку это мало трогало. Она целыми днями лежала во дворике, или гуляла до леса. Что удивляло всех — в лес не заходила никогда.
Добредя до первого дерева, быстро сворачивала к реке. К обрыву. И сидела там подолгу, глядя на воду.
«Странная старуха», — дивились местные, но не приставали с вопросами по своему обыкновению, побаивались необычности во взгляде Елены. Взгляд этот останавливал любой вопрос, любое приближение к ней.
Все отступились. Бабы с интересом рассматривали её наряды, которые она вывешивала после стирки во дворике. Платья были непомерно широкими, раздувались на ветру как паруса. И казалось, унесут в небо — и хилый домик, и ее невесомую загадочную хозяйку.
В дождливые дни она тоже сидела в домике, но открывала окна, даже в грозу. Похоже и её она не боялась.
Потом к ней привыкли и вежливо здоровались. И полюбили, когда поняли, что у неё всегда можно занять немного денег. А еще больше прониклись благодарностью, когда вняли, что деньги можно не отдавать. Взгляд её прозрачных глаз останавливал от лишних визитов.
Иногда кто-то из мужиков, навешивал кукан с уловом к ней на косую изгородь. Но он мог провисеть до первых котов. Она рыбу не брала. И это доброе благодарное начинание было оставлено. Не в ножки же ей было кланяться этой гонорливой столичной штуке.
К ней за столько лет привыкли, и только в день приезда её, и день отъезда замечали. А так она на все лето становилась частью местного пейзажа. Из-за всех неповторимых, невиданных ранее шляп. Шляпы эти вызывали у сельчан недоумение, неодобрение, праведный гнев, иногда обоснованный ужас. То домик у неё на голове, то яхта. То букет роз на целое ведро. Было понятно, что такая шляпа стоит немерено, и возмущала такая расточительность. А поля-то поля в них. Чисто размером с колхозное.
Это слово еще помнилось, И служило. Под полями своих шляп приезжая как бы пропадала. Сверху огромная крыша шляп — внизу тоненькие ножки с узкими пятками. Гриб-поганка. Её так и прозвали. Ленка- поганка. Она еще и курила все время. Из-под шляп струился дым. Смешное зрелище. И все лето этот тонкий гриб ходил не спеша до леса, к обрыву и обратно. И каждый день в новой шляпе.
Было о чем поговорить. О Поганке. Так за ней закрепилось это прозвище.
Но Лена ничего этого, конечно, не знала. Не думала, что вызывала столько страстей в душах местных. Она сидела на обрыве и ждала полного захода солнца. А оно не спешило уходить. Как будто понимало, отводило момент прощания с ней, Леной. Как будто полюбило её, как часть реки, обрыва. Как будто знало о ней больше, чем сельчане.
Лене тоже не хотелось, чтобы оно ушло. Она смотрела на его теплое, не горячее лицо через прищур своих поблекших глаз. И мысленно просила. Спрашивала.
— Давай ты не навсегда уйдешь. Давай мы еще увидимся.
Здесь, на этом же месте. Через год. Слабо? — засмеялась она.
