Прикосновение (Пьесы) полностью

Л е н а (прикладывает ухо к его груди, пугается). Мурад, Мурад… Ты слышишь меня? (Растирает ему виски.) Я верю… Ты слышишь? Я верю тебе. Я знаю, ты любишь меня, очень любишь. Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь… Не обязательно молчать. Хоть одно слово, что хочешь… Скажи, что любишь меня… Слышишь? Только не молчи… (Оставив Мурада, плачет.)

З а н а в е с.

Ф а р и д  С а л а е в — 42 лет.

А н я  Б е к е т о в а — геолог, 26 лет.

И г о р ь — геолог, 26 лет.

А н д р е й — бурильщик, 30 лет.

С а ш а — бурильщик, 20 лет.

У л а н о в  П е т р  М а т в е е в и ч — буровой мастер, 54 лет.

З о я — его жена, повариха, 36 лет

В е р м и ш е в  Г р и г о р и й  А л е к с а н д р о в и ч — главбух, 56 лет.

К а н т е й — дизелист, 35 лет.

С а в к у н и н — охотник, местный житель, 47 лет.

С в е т а — его дочь, 18 лет.

Г а л и м з я н  К у р м а н а е в — помбура, 38 лет.

Ж у р н а л и с т — 33 лет.

Г о л у б о й — главный геолог экспедиции, в Мулкасе, затем начальник отдела геологического главка, 55 лет.

Т и м а н о в с к и й — начальник экспедиции, 45 лет.

Ж у р а в л е в — начальник нефтедобывающего главка, 60 лет.

Ч е р к и з о в — начальник вычислительной машины, 28 лет.

Л ю с я — секретарь Салаева.

О т е ц  С а л а е в а.

П л а н о в и к.

И н ж е н е р ы  и  р а б о ч и е  геологической экспедиции.

С л у ж а щ и е  управления, п о с е т и т е л и.

Действие происходит в 1958—1968 годах.

Ж у р н а л и с т  записывает на диктофон рассказ  о т ц а  С а л а е в а.

О т е ц  С а л а е в а (показывает на диктофон). А это что?

Ж у р н а л и с т. А это ничего, не обращайте внимания. Это я на радио обещал, если получится, и для них передачу сделать.

О т е ц (продолжает коситься на диктофон). А мне все равно для кого… Мне бояться нечего. Фарид, мой старший сын, чуть не умер до своего рождения. Я тогда работал начальником милиции в сельском районе. Однажды еду домой с работы, смотрю — мать Фарида, она тогда в положении была, на крыше дома стоит. Я задворками ехал — враги постреливали в меня иногда, — поэтому она меня не видит. Смотрю — вот такие (показывает) здоровенные камни над головой поднимает и на землю сбрасывает. Я кричу ей: «Что ты делаешь, несчастная? Ты что, с ума сошла?» А она мне в ответ: «От ребенка нашего хочу освободиться, осквернен он, не увидит счастья в жизни». — «Как осквернен, — кричу я, — кто тебе такую глупость сказал?» Соскакиваю с лошади — и к ней. Еле стащил с крыши. Оказывается, подсчитала она, что зачат наш ребенок в траурный месяц «магеррам», а по мусульманским обычаям это грех, и, значит, не может наш ребенок быть счастливым. Тут я совсем разозлился, я и тогда атеистом был, и сейчас атеист. «К черту, кричу, твои обычаи, ты из-за них моего первого сына загубить можешь!» (Усмехается.) Почему-то я уверен был, что сын у меня родится. Так и получилось — родился Фарид. И вырос, вопреки мусульманским обычаям, счастливым. Всю жизнь ему везло: дом родной покинул, к черту на кулички, в Сибирь, уехал, и то повезло… Честно говоря, сперва против Сибири был. Вернее, не против Сибири, а вообще против того, чтобы он из дома уезжал: что, мало у нас в Азербайджане нефти, что ли? Но он и меня не послушался, уехал. Сперва в Мулкас попал, там ничего не удалось найти, потом, через три года, в Тургут перебрался. Здесь ему повезло — нашел нефть. Много нефти. Очень много… А потом ему везде везло, где бы ни работал. Везучим он у меня оказался. Очень везучим. (Усмехается.) А жена, глупая, боялась, что он несчастливым вырастет. Чуть не погубила его. Хорошо, что я атеист. Я и тогда атеистом был, и сейчас атеист. Ни во что не верю — ни в бога, ни в черта. Живу себе своим умом. (Уходит.)

З а т е м н е н и е.

Кабинет Салаева в геологическом главке — обитая дерматином дверь, Т-образный стол с радиотелефонным пультом.

Одновременно с телефонным разговором  С а л а е в  слушает  Г о л у б о г о, очень взволнованного своим сообщением.

С а л а е в (в трубку). Да, слушаю… давай… Алло… алло…

Г о л у б о й. Обсуждение плана перенесли на четыре часа!

С а л а е в (спокойно). Завтра?

Г о л у б о й. Сегодня! Якобы потому, что Журавлев утром в Москву улетает.