Варрон покачнулся, огорошенный и подавленный. Его руки безвольно повисли, а в глазах блеснули слезы. Юноша с трудом мог поверить, что все признания в любви, услышанные от Клавдия, клятвы верности и рассуждения о совместном будущем не стоят больше и плевка.
– Это правда, Богоподобный? – дрожащим голосом поинтересовался взысканец.
– Да, – кивнул зесар. – Я не беседовал с тобой об этой деликатной проблеме, потому что не хотел расстраивать. Мы по-прежнему близки, Варрон, но Империи нужен новый правитель – кровь моей крови. Ты не сможешь мне его подарить. Я лягу с женщиной, с разными женщинами, пока одна из них не понесет от меня. Пойми, среди моих родственников нет никого достойного золотого венца. Я сам воспитаю сына, а если не успею, это сделаешь ты.
– Прошу… Богоподобный, – Варрон говорил, задыхаясь, его голос предательски обрывался. – Позволь мне… уйти сейчас…
– Ступай. Я приду к тебе позже, – тяжело вздохнул Клавдий. – Нам с Руфом нужно еще многое обсудить.
Понтифекс провожал юношу с таким лицом, словно смотрел на огорченного, готового вот-вот закатить истерику ребенка, внезапно лишившегося любимой игрушки. Впрочем, большинство во дворце считали зесарской куклой самого Варрона, к тому же изрядно потрепанной и до оскомины надоевшей. Одни полагали, будто Клавдий вскоре найдет себе мальчика помоложе. Другие, такие, как Руф – особо приближенные к владыке, знали, что его желания теперь касались совсем иных сфер.
Варрон опрометью бежал по коридору… Поступать подобным образом былокатегорически нельзя. Любое его лишнее слово, неосмотрительный жест, даже нечаянная оплошность мигом становились у дворцовых сплетников вожделенным предметом обсуждения и злословия. Ликкиец находился под постоянным, пристальным надзором сотен любопытных глаз и не имел права на ошибку. Но сейчас все требования этикета стали взысканцу глубоко безразличны. Он бежал, не сдерживая текущих ручьями слез. Ему кланялись и это только приумножало боль…
Восемь рабов несли крытую лектику понтифекса Руфа по улицам Рон-Руана. Впереди шли невольники, исполнявшие обязанности ликторов, за ними – облаченные в серебристые балахоны молодые культисты. Послушники пели гимны Пауку, не обращая внимания на привычный городской шум: крики зазывал, перепалки торговцев, восклицания бродяг-философов, выступавших на Форумной площади.
Изредка какой-нибудь прохожий соединял восемь пальцев и воздевал руки над головой, приветствуя Плетущего Сети популярными среди паукопоклонников лозунгами:
– Единый Бог, храни наши нити и отсекай лишние! Пришедший из тьмы, принесший свет!
День близился к завершению, почти исчезли оранжевые и красные лучи солнца, вот-вот должны были рассеяться фиолетовые. Резким жестом Руф задернул неплотно прикрытые занавеси лектики, толи защищаясь от стремительно надвигающейся ночи, толи устав от вызывающе яркой уличной пестроты.
Напротив понтифекса расположился высокий русоволосый эбиссинец лет тридцати, одетый по последней моде, бытовавшей в его родных местах: он носил несколько схенти[7], верхнее из которых было прозрачным и ниспадало до щиколоток, расшитый узорами кожаный передник и красный пояс-ленту со множеством разноцветных ниток бус. Мужчина, которого звали Тацит, почти касался головой тканевого верха носилок. Вытянутое, аккуратно выбритое лицо с пустыми, чуть навыкате глазами и узкой полоской сомкнутых губ, своей холодностью и загадочностью напоминало каменную маску. Среди ктенизидов этого хмурого, немногословного, но удивительно проницательного человека именовали Восьмиглазым.
Выходец из семьи мореходов, он рос на северной оконечности Афарского материка, в Эбиссинии, формально считавшейся не провинцией, а колонией Империи, и управляемой наместником зесара.
Мать Тацита была знатного происхождения, отец – нет, поэтому ему, полукровке, пришлось с малых лет обучаться ремеслу кораблестроителя. Однако юноше быстро надоело скреплять кипарисовые доски медными гвоздями под белым жгучим солнцем. Эбиссинец сбежал из дома, примкнув к компании молодых золотоискателей и охотников за рабами.
Сопровождаемые военными судами, торговые корабли вышли из Анейской дельты и поплыли вглубь малоизученного континента, к истокам полноводной реки Инты. Затем исследователи высадились в джунглях, у подножия старого вулкана, называемого местными дикарями Домом Бога.
Отбиваясь от враждебно настроенных чернокожих, страдая от жары, гнуса и тропических лихорадок, имперцы добрались до подземных пещер, в которых, как уверяли плененные афары, были спрятаны несметные сокровища. Сложная сеть рукотворных тоннелей напоминала расположенный в пустыне, на западе Эбиссинии, храмовый комплекс, именуемый «фогтарас», а также ирригационные системы, характерные для столицы колонии – Таира.
