Прикованная полностью

– Ты стала много спать, мама, я волнуюсь. – Он заботливо смотрит мне в глаза.

– Ну что ты, не стоит беспокойства, я хорошо себя чувствую. – У меня перехватило дыхание, мне кажется, что, заглядывая мне в глаза, он увидит-услышит-узнает, чем именно я занимаюсь, когда ложусь спать.

– Я поставлю ещё одну камеру, – буднично говорит он, – над кроватью. Под другим углом, чтобы лучше видеть, как ты спишь. И лучше о тебе позаботиться.

Сердце треснуло и раскололось. Нет! Если он поставит ещё камеру, то всё пропало. Мой мир подкроватья исчезнет. И я больше не смогу точить скобу.

– Конечно-конечно, – киваю я, – буду только рада.

Он смотрит пристально, не мигая, но я только улыбаюсь.

Он уходит в дом и возвращается с распечаткой в несколько листков и гребешком:

– Это твои упражнения. Будешь делать через час после завтрака. Тут всё написано: сколько раз и как делать.

Я беру листы, на которых неизвестная девушка с бодрой улыбкой делает выпад и стоит в планке.

– Давай я расчешу тебя, потом загружу холодильник и поеду. – Он встаёт, целует меня в макушку и гладит по щеке.

Я сажусь на край стула, он становится за спиной, достаёт гребень, проводит по волосам. Я терплю. Минута, две, три, десять… Наконец он идёт выгружать продукты, и я остаюсь одна – с расчёсанными волосами, чаем, печеньем, цепью на ноге – и багровым закатным небом, обнимающим меня.

Он обнимал её со спины – высокий, сильный, короткие волосы, глаза казались чёрными в сумеречной комнате. Елена не видела, но знала. Ей нравился его запах, тёплый, с древесными нотками, уже узнаваемый, даже уютный. В его руках она чувствовала себя защищённой. Он был хорошо сложён и прилично выглядел для своего возраста: ни пуза, ни дряблости. Когда он улыбался, морщины разбегались по его лицу, но совсем не портили, а придавали шарма.

Внутренний голос уговаривал её: «Забудь, забудь. Это было давно, слишком давно, чтобы быть правдой. Ты можешь быть счастливой – сейчас. Не вороши, не вспоминай, оставь прошлое в прошлом». Кира спала. А они стояли на кухне возле окна. Глеб обнимал её сзади, и они чуть покачивались, словно танцуя.

– Ты такая тихая, – он коснулся губами её волос, – ты будто бы исчезаешь.

– Всё хорошо, – автоматически ответила она.

– Лен… – он отстранился, – всё-таки чего боишься, то и случается.

– Что ты имеешь в виду?

Он сел на широкий подоконник и кивнул ей, мол, присаживайся:

– Я очень… очень надеюсь, что ты не знала Дмитрия.

Елена продолжала стоять, по стене ползли тени от уличных фонарей – они не зажигали свет. В соседнем доме то тут, то там вспыхивали окна, люди не спали, готовились к празднику.

Ей было темно. Внутри и снаружи. Та, давняя темнота снова накрыла её, став реальной и близкой. Стол, стулья, плита, изразцовая задняя стенка печи и неожиданная поленница, забранная в витые прутья, – всё будто плавало в зыби, и не решаясь вынырнуть на свет, и боясь утонуть чернильном мраке.

Глеб развернулся к окну, его заострённые скулы безотчётно подрагивали, между бровями рельефно обозначилась глубокая морщина. Он казался красивым.

– Расскажи мне, – тихо прошептал он.

– Нет, это придётся рассказывать тебе, Глеб, – Елена пристально посмотрела ему в лицо, – только налей мне немного коньяка.

– Хорошо, – он быстро встал, взял бутылку, разлил по чуть-чуть в два бокала и подал ей, – что ты хочешь знать?

– Всё, – просто ответила она, сделав глоток, – я хочу знать – всё, потому что Дима, который когда-то мне представился Лёшей, – отец Киры.

Он продолжал смотреть на неё, и, кажется, ничего не изменилось, только лицо его стало совершенно бледным.

– Глеб, что с тобой?

– Господи… – он прислонился к стене, – этого не может быть, просто не может.