— А ты думала, что особенная? — голос у Глеба кажется таким громким, он будто разбивается о стены мой спальни.
— Выйдите! — он как всегда говорит спокойно, но в этой интонации эмоций больше, чем в крике. Смотрительница тут же подскакивает со своего места и покидает спальню. Мы остаемся один на один. Только я и мой мучитель. Ведь именно им стал Глеб.
Гордеев подходит ближе и останавливается так, что наши взгляды встречаются. Этот парень действует похлеще отрезвляющей пощечины. Его глаза, словно бескрайнее море, затягивают и напоминают о прошлом. Нашем. Весьма неприятном прошлом.
— Что? — звучит его детский голос в моей голове, унося в воспоминания.
<p>4.2</p>Шел десятый день с момента моего приезда в их дом. Мы еле вместе с мамой, но ей позвонили и она вышла, оставив меня одну. На тарелке не осталось еды, а живот противно урчал. Мне до смерти хотелось есть. Настолько, что подкатывала тошнота.
Я стала гладить живот, когда Глеб вошел на кухню. У него в руке была корка свежеиспеченного хлеба. Золотистая. От нее исходил невероятно вкусный запах. Гордеев сел рядом со мной, хотя с момента у фонтана, мы так ни разу и не заговорили.
— Что? — вторит он, пока я глотаю слюни.
— Ничего, — поджав губы, пытаюсь отвести взгляд от проклятой корки.
— Беги отсюда, — отстраненным голосом шепчет он.
— Прекрати! — восклицаю я, поднявшись со стула. — Мы можем стать друзьями.
В ответ у него срывается смешок, больше похожий на истерический. Он вызывает страх и неприятный табун мурашек. Глеб тоже поднимается, встает напротив меня и вдруг протягивает хлеб.
— А еще кем? — его взгляд исподлобья направленный на меня настораживает. Я не могу понять, чего ожидать от этого мальчишки.
— Семьей, — аккуратно предполагаю.
— Семьей? — он говорит это так, словно произносит какую-то дикость. Верно, какая я ему семья? Разве понравится какому-то ребенку делить с незнакомкой свою любимую маму? С тех пор как узнала о сводном брате, чувство вины грызет каждую минуту. Я лишняя… об этом даже слуги шептались, пока одну из них не оштрафовали.
— Бери, — Глеб протягивает мне хлеб, и я не знаю, радоваться или нет такой благодати.
— Зачем? Мне не надо.
— Боишься? — он будто не верит, что такое возможно. А ведь я, в самом деле, боюсь, что если возьму кусочек, то Глебу влетит. Больше всего на свете я не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал.
— Нет, просто не хочу. — Отвечаю спокойно.
— Бери, — требует он.
— Нет, — настаиваю на своем, а сама боковым зрением поглядываю на входную дверь. Только бы мама не зашла.
— Это приказ, — его тон напоминает мать. Его взгляд, требующий повиновений, один в один как у Анны Евгеньевны. И я уже не понимаю, зачем Глеб это делает. Кажется, между нами нет той дружественной нотки, с которой протягивают кусок хлеба. Даже прислуга смотрела мягче, нежели этот мальчишка.
