Несколько лет назад под старым плюшевым диваном Лиза нашла небольшую кожаную сумку, в которой хранилась аккуратная стопка писем, перевязанных красной атласной лентой. Степан Ильич, так звали дедушку, привык делиться своими мыслями и чувствами с Маргаритой Семеновной, и когда жизнь на время разлучала их, он описывал все, что его волновало, в письмах. Все семьдесят писем, написанных мелким ровным почерком архитектора, были отправлены из армии, и во всех семидесяти было одно, сказанное разными словами: он скучал и верил, что Маргарита ждет его со всей преданностью и чистотой первой любви.
«Марго, моя дорогая Златовласка. За исключением раннего подъема и того, что мне практически все время хочется спать, – кажется, я научился спать даже стоя, – в армии нет ничего плохого. Знаешь, я горжусь тем, что могу защищать тебя. Именно это должен делать настоящий мужчина – защищать свою любимую. Обещаю тебе, что буду всю жизнь любить и беречь тебя.
Маргарита, Марго, как же я тоскую по нашим тихим и уютным беседам. В них – жизнь, в них – мое желание сказать что-то важное и поделиться новым только с тобой, не боясь насмешек и непонимания. Оказывается, человеку так важно быть понятым. Одиночество уже не так привлекательно, как казалось в юности. Только с тобой я могу быть самим собой, а разве может быть что-то более важным для мужчины?
Ты – моя весна, такая ощутимая и ускользающая.
Береги себя!
Пол устилал мягкий персидский ковер с аловером[4] и бордюром с замысловатым геометрическим узором. Лиза тщательно чистила его, потому что ей было жаль его выколачивать. Казалось, что сильными ударами она выбивала из него историю. Поэтому она оттирала накопившуюся грязь небольшой щеткой: фрагмент за фрагментом. Любила устраиваться на ковре вечерами, уютно поджимая под себя ноги, словно японская гейша. Читала, попивая крепкий чай с лимоном и малиновым вареньем, и словно медитировала, ощущая, как чистая энергия настоящего счастья, описанного в письмах, проникала в ее душу. Ей нравилось доставать письма дедушки, любоваться его мелким, убористым почерком, ровными буквами на потемневшей бумаге.
«Маргарита, ты одна понимаешь меня и чувствуешь мое отношение ко всему…»
«Маргарита», – тихо повторяла Лиза. У нее осталась черно-белая фотография бабушки, но из строчек этих писем, словно из ярких мазков, образ складывался гораздо более отчетливый и живой. Иногда дедушка Степан называл свою любимую Венецианкой. Лиза думала, что он так прозвал бабушку за копну золотых волос – на фотографии лицо Маргариты Семеновны обрамляли упругие локоны, уверенно спадающие на узкие плечи. У Лизы тоже были красивые плечи, но из-за излишней худобы ключицы неуклюже торчали, а сквозь нежную фарфоровую кожу просвечивали тонкие девичьи вены.
Лиза любила эту комнату, которая, как волшебный невидимый кокон, скрывала ее от мирской суеты и защищала от невзгод.
Уже год Лиза преподавала на кафедре психологии, а вечерами несколько раз в неделю ходила на практику к «своим психам», как она нежно называла пациентов «Пряжки», постоянно напоминая себе, что когда-то одним из пациентов психиатрической больницы номер 2, «Пряжки», был Иосиф Бродский. В 1964 году его заперли здесь на три недели, причем первые три дня держали в палате для буйных. Позже, отвечая на вопрос, какой момент в его советской жизни был самым тяжелым, Бродский не задумываясь назвал недели, проведенные в «Пряжке».
