— Но ты права: он заслуживает награды за риск и за смелость. Он заслуживает иной участи, потому я и позволила ему позвать тебя, потому я и показала тебе путь, думаю, он заслуживает не пропустить рождение своих дочерей. Правда?
Она мне подмигнула и поспешила к не то фонтану, не то бассейну.
— Что нужно делать? — спросила я, быстрее чем подошла и увидела его.
Увидела и даже не поверила. Он лежал под водой. Бледный, почти белый. Черты лица острые, как в тот последний миг. На нем все та же одежда моего мира. Майка перепачкана следами засохшей крови. На груди ткань разорвана, а под ней след от расплавленного металла.
Мне стало дурно от одного его вида, а девочки мгновенно затихли, будто поняли, что я сейчас вижу.
— Верни ему кольцо рода, откажись от сомнений, признай, что он твоя пара, только по-настоящему — всем сердцем, и тогда связь между вами поможет ему вернуться в тело, а мир поможет восстановиться. И ты, и я, и он сейчас достаточно сильны, чтобы это выдержать, вопрос только — достаточно ли для этого твоей любви.
Мне хотелось возмутиться, отправить ее к черту. Богиня! Умная такая — я не могу! Достаточно ли моей любви… А чего это ее любви недостаточно, если она Богиня. Она, видишь ли, Мать! А мне что с этим делать?
— Если сомневаешься, то лучше не пытайся, потому что…
— Иди ты, — перебила я ее раздраженно, снимая кольцо со своего пальца.
— Ты нанесла ему глубокую рану…
— Не я, а тот дурак с ножом!
— А я не о теле. Ты сделала ему очень больно, заставив согласиться, что ваш союз временный. Ты заставила его нарушить связь, отвернуться от тебя и фактически отпустить тебя, отпустить то, без чего он жить не смог бы, и эта рана все еще мешает ему по-настоящему восстановиться. Исцели ее и он вернется…
— Дурак, — прошептала я невольно, потому что у меня на глаза наворачивались слезы.
Я хотела сохранить себя. Я боялась, что он меня подчинит, а он, дурак такой, аж себя ранил, только бы меня ни неволить. И почему я такая глупая? Почему сердцу сразу не поверила.
— Прости меня. Я даже не знала, как сильно люблю тебя, пока не потеряла, — прошептала я, опуская руку с кольцом в ледяную воду.
Я надевала перстень на его безымянный палец, словно обручальное кольцо, и внезапно понимала, что на моем пальце тоже появляется перстень, как будто я его и не снимала с руки, а вода внезапно становится теплее.
Свет бьет мне в глаза и тут же становится страшно, потому что я понимаю, что права на ошибку у меня нет, что второй попытки не будет, а я не переживу, если он сейчас не очнется, не переживу, если не смогу его вернуть.
— Бес, — прошептала я, ничего не видя и не слыша.
У меня кружилась голова, а ноги подкашивались, но его рука внезапно сжимала мою руку и тянула в воду, чтобы навсегда спасти или погубить.
*Бес*
Я помнил ту боль, что нестерпимо жгла мне грудь, когда я плавил нож, только его нельзя было вырвать, не обнажив дыру в моем сердце. Металл тогда таял и растекался внутри меня, заставляя едва не терять сознание от боли. Такой боли, что я еще никогда раньше не испытывал, и вот она вернулась снова. Внезапно, дико, ударила мне в грудь, только теперь раскатывалась по всему телу, выворачивая меня и ломая.
Я хотел бы закричать, но губы онемевшие не шевелились, а боль растекалась по всему телу, жгла и ломала, словно меня всего перекрутили в фарш, заморозили, а теперь снова крутили, поджаривая. Такой боли все мое естество сопротивлялось. Я не хотел ее, я пытался от нее сбежать, выскользнуть в какую-нибудь другую реальность. Мне казалось, что я могу, потому что терпеть этот ужас нет никакого смысла, но в тот миг, когда я осознал, что могу просто сбежать, я ощутил ее руку. Понял, что это именно ее рука, сердцем почувствовал — разорванным, разбитым на осколки сердцем, и понял, что не могу сбегать. Ради ее руки я выдержу любую боль, выдержу все что угодно, только бы иметь возможность прикасаться к ней.
То, как она побежала ко мне, как обрадовалась, увидев меня, обжигало и пьянило. Это было самым приятным, что со мной происходило. Я на краткий миг поверил, что могу быть счастлив, но она проскочила сквозь меня, разбивая мое мертвое сердце еще сильнее. Я задохнулся бы, если бы мог задыхаться. Я умер бы снова от боли, если бы был жив. Понимание, что мы с ней никогда, видимо уже никогда, не коснемся друг друга, причиняло такую боль, что даже у моего мертвого духа кружилась голова.
Мне не нравилась такая правда, я не хотел ее принимать, но ничего не мог поделать, и вот ее рука прикасается к моей, и я готов умирать хоть сотню раз в минуту, я готов быть замороженным фаршем, месивом, чистой болью, только бы быть с ней по-настоящему.
Я сжал ее руку, несмотря на боль и дикое онемение, и потянул к себе, интуитивно приподнимаясь и только тогда понимая, что все это время был под водой.
