– И что вы с ним сделаете? – подавив зевок, спросил Маркус. Гару сел, привалился к его ноге и зевнул с подвывом.
– Ничего особенного. Жить сможет, работать, наверное, сможет, музыкой заниматься – нет.
Шута как-то мгновенно поставили на колени перед здоровенным табуретом, прижали обе руки к сиденью. Хватка Милита стала еще более железной.
Словно подслушав их, мужчина спросил:
– Тебя, уважаемая. как зовут-то?
– Елена, – буркнула Лена.
– Точно?
Он смотрел каким-то особенным взглядом, чуть ли не как Балинт, когда вламывался в чье-то сознание. Детектор лжи, что ли? А чего лгать, коли все по паспорту.
– Ты думаешь, я своего имени не помню? Елена Карелина я. Отца Андреем зовут, мать Валентиной.
– Ты ей не веришь? – неприятно удивился Милит. – Почему?
– Имя, знаешь… Нехорошее у нее имя. Почти Делена.
– Вот Деленой меня никогда не звали, – сказала Лена чистую правду. Даленой она была, Делен, Делиеной, Даленой, Диэленной и как-то еще, но не Деленой. Никакой детектор лжи не уличит. А магия на нее не действует.
Шут не поднимал головы, пока с помощью аккуратно оструганной рейки и деревянного молотка ему не сломали один палец. Он со свистом втянул воздух и невольно вскинул голову. Лена пошатнулась даже в твердых руках Милита. Маркус принялся рассматривать ногти. На шестом ударе она потеряла сознание.
Покачивало. Нет. Трясло. Лена открыла глаза и увидела небо в кудряшках облачков.
– Очнулась? – наклонившись. спросил Гарвин. – Вот и славно. Лежи, не вставай… Да здесь он, здесь, к себе прислушайся.
– Болван ты, – проворчал с другой стороны Маркус. – Прислушается – и снова в обморок. Она ж не от испуга, а от его боли. Девочка, все хорошо. Отъедем чуток подальше, от этого трепача толк хоть будет. Рош, голос подай, а? Да не вставай, а просто скажи чего.
– Лена, я здесь, все хорошо.
Лена повернула голову, в которой что-то взорвалось. Шут слабо улыбался. Они лежали рядом на дне повозки, трясшейся по не самой лучшей в мире дороге, по краям сидели Маркус и Гарвин. Милит, похоже, правил. Гару гавкнул и запрыгнул к ним, добрался до лица Лены, весомо наступив ей на живот, и взялся усиленно облизывать, пока Маркус его не согнал. Она кое-как повернулась на бок и очень осторожно обняла шута. Обе руки у него были…
В следующий раз она открыла глаза, когда Милит снимал ее с повозки. Он усадил ее под дерево и вернулся за шутом.
– Нельзя тебе так, – поморщился Гарвин. – У тебя слишком мало сил, чтоб облегчить ему боль. Только хуже делаешь. Он на тебя смотрит и страдает сильнее, чем от переломов. Чего ты так испугалась? Его прямо там, в магистратуре, и перевязали, руки в лубках, вот и все. Сейчас, – он покосился на Маркуса, – и я пригожусь. Ну, возьми себя в руки наконец… Так. Стоп. С тобой такого не было, когда его чуть не убили.
– Магия, – тихо пояснил шут. – Наверное, это из-за магии. Она стала меня сильнее чувствовать. И я ее тоже.
– Ты ее – это еще ладно, – пробурчал Милит, пристраивая ему под спину мешок с палаткой и одеялами. – В нее стрелы не втыкают и руки ей не ломают.
– Разве я виноват, что…
– Не неси чушь, – предложил Гарвин. – Конечно, не виноват. Вам просто стоит подумать, как охранить друг друга от своей боли. Тебе стоит подумать. Ну что, готов?
– Больно будет?
– Будет. Сам знаешь.
– Тогда подожди. Я попробую закрыться…
Шут сосредоточился. Лена вдруг почувствовала себя лучше. Он изолировал от нее свое сознание? Хоть и не до конца. Гарвин одобрительно кивнул.
– Хорошо. Лучше, чем я ожидал. Аиллена, а теперь ты. Давай. Ты ему не поможешь, да и не стоит оно того, потерпит, это не смертельно. А вот как потом тебя отваживать, я не знаю. Так что избавь меня от лишней мороки, чтоб я от его исцеления не отвлекался.
Маркус сел рядом и обнял Лену.
– Ты и правда успокойся… Кости не раздроблены, не молотком били. Аккуратно так… скоты. Они и так срастутся хорошо, только вот на аллели он играть не сможет, а тебе нравится, как он играет, так что расслабься, дай Гарвину нормально свое дело сделать. А Милит в случае чего шута подержит.
– Зачем меня держать…
– Чтоб не дергался, – фыркнул Гарвин. – Все. Начинаю.