— Сейчас туда рейсов нет.
— А когда будут?
— Третьего мая. Вылет из Франкфурта.
— Тогда он подождет до третьего мая.
— Ты же говорил, что он серьезно болен.
— Его болезнь подождет.
Не спуская глаз с друга, Эскироль облизал палец, измазанный шоколадом.
— Я знаю, что у тебя появилась новая четырехместная каюта с окном, — сказал Эскироль. — Этого господина сопровождают двое, и он хочет, чтобы они были рядом.
— А он не хочет, чтобы я тоже был рядом — в его ванной комнате? В нижнем белье?
— Нет.
— Ну что ж, очень кстати. Меня даже не будет на борту.
— Как так? — воскликнул Эскироль.
Эккенер старательно намазал булочку маслом.
— Я как раз уеду в Австрию. Командовать дирижаблем будет Макс Прусс.
Доктор Эскироль уселся поглубже в кресло.
— Этот господин Вальп, которого я лечу, — сказал он, — мечтает пожать тебе руку.
— Прости?
— Он не поднимется на борт, пока не пожмет тебе руку.
— Ты шутишь?
— Нет.
— В таком случае надеюсь, он не заразен.
С решительным видом Эккенер протянул Эскиролю нож для масла и обнажил правое запястье.
— Режь. Потом отдашь ему, пусть пожмет.
— Брось шутить, командир. Дело и вправду очень серьезное.
— Вот это меня и беспокоит. Если дело серьезное, то, боюсь, я не смогу тебе помочь.
И Эккенер замолчал, глядя на друга.
Доктор чуть отодвинулся от него вместе с креслом и сказал:
— Я видел фотографии с ваших Олимпийских игр.
Хуго Эккенер помешивал ложечкой шоколад. Эскироль продолжал:
— Сто тысяч зрителей на стадионе дружно, как один человек, вскидывают руки, приветствуя дирижабль… Это был пик твоей славы, разве нет?
В августе 1936 года Олимпийские игры в Берлине стали триумфом Гитлера и дирижабля «Гинденбург». Цеппелин, украшенный нацистскими символами, пролетел над стотысячной толпой.
— Замолчи, Эскироль.
— Почему я должен молчать?
— Гитлер хотел, чтобы дирижабль носил его имя…
— «Адольф» — очень подходящее имя для дирижабля.
— Я не разрешил. Но надо было как-то смягчить отказ. Знал бы ты, как я ненавидел тогда эту власть!
— Смягчить отказ! — ухмыльнулся Эскироль.
— Перестань. Ты все прекрасно понимаешь.
— Нет, не понимаю. Я прошу тебя всего лишь пожать руку этому человеку. Я заплачу за него и за его друзей. И за свою каюту тоже.
— За свою?
— Я буду жить в ней с Жозефом Пюппе.
Эккенер изумленно уставился на Эскироля.
— Он тоже болен? Прямо эпидемия какая-то.
— Он никогда не был в Нью-Йорке. Я покажу ему город.
— Очень мило.
Эккенер вздохнул. Что затеяли его друзья? Он побарабанил пальцами по столу. Эскироль огляделся по сторонам. В кафе по-прежнему никого не было. Две официантки обедали недалеко от входа.
— Снаружи тебя поджидает друг, — сказал Эскироль.
Эккенер не шевельнулся.
— Где?
— Он пришел следом за тобой. И сел на скамейку напротив окна. Парень в морской фуражке.
— Сколько лет?
— На вид нет и двадцати.
Хуго Эккенер выругался и, обернувшись, подозвал одну из официанток.
— Возьмите за шкирку вон того мальчонку и приведите сюда!
Через несколько минут юношу поставили перед ними. Он вытянулся по стойке смирно, слегка покачиваясь взад-вперед.
Эккенер собрал куском булочки остатки шоколада со дна чашки.
— А ну убирайся отсюда вместе со своей фуражкой, и чтобы я тебя больше не видел.
— Есть, командир.
— Кто тебя послал?
У парня забегали глаза.
— Кто тебя послал? — заорал Эккенер.
Доктор Эскироль внимательно наблюдал за этой сценой.
— Я… сам пришел, командир.
Эккенер сложил свои сильные руки на коленях.
— Как ты сказал?
— Я пришел сам.
— И что ты от меня хочешь?
— Полететь с вами, — ответил юноша.
— Мне никто не нужен. Вон отсюда!
— У меня для вас письмо.
Хуго Эккенера словно толкнули в грудь. Много лет назад один мальчик сказал эти же слова: «У меня для вас письмо» — и достал рекомендательное письмо от отца Зефиро.
— Давай его сюда.
Парень расстегнул куртку, приоткрыв на несколько секунд шерстяную подкладку с узором из свастик. Он вынул из внутреннего кармана лист бумаги, сложенный треугольником.
Хуго Эккенер повертел письмо в руках и развернул его.
На листочке было всего несколько слов. Но Эккенер читал их довольно долго. Он взглянул на юношу.
— Как тебя зовут?
— Шифт.
— Откуда у тебя такое имя?
Парень начал тараторить слова одной нацистской песни. Там говорилось о «сплоченных рядах» и «коричневых батальонах».
— Ясно. Спасибо, — прервал его Хуго Эккенер.
— Я на вашей стороне, — сказал Шифт.
Он достал из кармана кинжал. Эскироль привстал, но командир знаком велел ему сесть. Он взял кинжал из рук юноши. На рукоятке были выгравированы слова «Кровь и честь» — девиз гитлеровской молодежи.
— Видите, я с вами.
— Да. А теперь убери это.
Тут Шифт начал читать новые стихи.
— Замолчи.
Эккенер вынул свою визитную карточку. Эскироль подавленно наблюдал за ним. Записывая что-то на картонке, командир продолжал говорить, как врач, составляющий предписание пациенту.
— Что ты умеешь делать, Шифт?
— Все.
— Ты можешь таскать тяжелые вещи?
— Да.
— Поезжай на франкфуртский аэровокзал. Знаешь, где он?
— Да.
— Покажешь мою записку господину Клаусу. Он найдет тебе работу. Поезжай прямо туда, договорились?
— Да.
— Нигде не задерживайся. Сразу садись в поезд. А потом спросишь господина Клауса и останешься там.
