Юноша взял карточку, щелкнул каблуками и вышел. Кинжал с надписью «Кровь и честь» остался на столе.
Эккенер проводил мальчика взглядом. Ему казалось, что он вернулся на несколько лет назад и видит уходящего Ванго.
Доктор Эскироль сидел перед Эккенером и глядел ему прямо в глаза.
— Я вижу, некоторым просителям ты не отказываешь.
— Это правда.
— Ты изменился.
— В самом деле, я изменился.
И Эккенер тяжело вздохнул.
— Все меняются в тот или иной момент…
— Ты мне отвратителен.
— К примеру, тебе известно, что я изучал психиатрию в Лейпцигском университете?
— Не увиливай от ответа, командир.
— Я хотел быть психиатром. Получил докторскую степень. А потом передумал. Надо уметь меняться, Эскироль. Теперь я понимаю, как бы я страдал. В психиатрических лечебницах больных не лечат, их уничтожают.
— Я не об этом с тобой говорю, — сказал Эскироль.
Он отлично знал, какие чудовищные законы против психически больных людей, придумали нацисты. Гитлер уже десять лет говорил о необходимости соблюдать «расовую гигиену».
— Ты все сваливаешь в кучу, — настаивал Эскироль.
— Нет, я говорю тебе о том, что я видел своими глазами, в отличие от тебя.
— Ты соучастник всего этого. К тебе пришел какой-то тип, и ты помог ему с работой, потому что он принес рекомендацию сверху.
Эккенер задумчиво скреб большим пальцем по скатерти. Вид у него был усталый. Он придвинул письмо юноши к Эскиролю.
— Хочешь на нее посмотреть, на эту рекомендацию?
— Нет.
Все же он протянул руку и взял листок. Письмо было написано красивым почерком, внизу стояла неразборчивая подпись. Эскироль не умел читать по-немецки.
— Кто это писал? — спросил он.
— Он сам. Шифт.
— Так это фальшивка?
— Нет, это подлинный документ: рецепт приготовления свинины с капустой.
— Что, прости?
— Свинина с капустой: тушить полтора часа и ни в коем случае не перемешивать.
— Так он сумасшедший?
— Да, хроническая шизофрения с помутнением сознания. Ты разве не заметил? Чему же ты учился в Париже? Гулял с девушками по Латинскому кварталу?
Доктор Эскироль слегка растерялся.
— Ты видел его глаза? — продолжал Эккенер. — А как он мотал головой? Ничего не заметил? Этот парень никогда и рядом не стоял с гитлеровскими молодчиками, и слава богу. Иначе он был бы уже в лаборатории, а человек в белом халате проводил бы эксперименты над его мозгом.
— Поэтому…
— Я нашел ему надежное укрытие. Может быть, его прислали мои университетские друзья. А может, это чистая случайность. Не важно. Он будет таскать баллоны и ящики в наших франкфуртских ангарах, и для него это наилучший вариант.
Эскироль молчал, держа в руке письмо.
— Прости. Я был неправ.
— Мне приходится каждый день выбирать между кровью и честью. Так-то, доктор.
Эккенер поднялся, положил на стол купюру, воткнул в нее кинжал и направился к выходу. Эскироль окликнул его:
— Постой! Когда мы теперь встретимся?
Эккенер притворился удивленным.
— Дав мае, во время посадки на «Гинденбург». Разве это не считается?
И он вышел. На улице его белоснежная грива и кашемировое пальто привлекали всеобщее внимание. Эскироль видел, как Эккенер взмахом руки останавливает поток автомобилей, чтобы пересечь улицу: ни дать ни взять переход Моисея через Красное море.
Эскироль выпил стакан воды и еще несколько минут сидел за столом в раздумьях.
Потом он спросил, откуда можно позвонить, и ему указали на лестницу, ведущую вниз. Десять минут спустя, после борьбы с телефонисткой, с помощью нескольких немецких слов, которые он знал, Эскиролю удалось наконец соединиться с Женевой.
Он попросил к телефону Венсана Вальпа.
— Господин Вальп? Это я, доктор Эскироль. Я в Берлине. Все будет готово к началу мая.
На другом конце провода молчали.
— Вы меня слышите? Мы вылетаем третьего мая из Франкфурта.
Эскироль услышал короткие гудки.
И так было всегда.
В каком бы обличье он ни был — Венсана Вальпа, Виктории или в любом другом — Виктор Волк никогда не говорил по телефону. Он выслушивал и клал трубку.
На лестнице стоял голый по пояс мужчина. На нем были только брюки. Он смотрел на Мадемуазель, которая открыла ему дверь и, казалось, была очень удивлена.
— Иван Иванович дома? — спросил он.
— Нет. А кто вы?
— Когда он вернется?
Мадемуазель не ответила. Он настаивал:
— А его жена дома?
— С тех пор как товарища Уланова здесь нет, она работает на заводе в ночную смену.
Мадемуазель встревожилась, оказавшись среди ночи один на один с этим человеком. Он выглядел заспанным, его руки были безвольно опущены. Она открыла не раздумывая, как только услышала стук в дверь. Каждую минуту она ждала возвращения отца Кости, Зои и Андрея.
— Я ваш сосед со второго этажа, — сообщил мужчина. — Я знаю, что у вас в семье неприятности.
— Не беспокойтесь, спасибо.
И Мадемуазель потянула дверь на себя.
— Постойте! — сказал он и вставил ногу в проем.
— Прошу вас, — возразила Мадемуазель тихо, но твердо, — дети спят.
Она вытолкнула его ногу и захлопнула дверь.
— Откройте! — потребовал он.
— Приходите завтра. Я одна с детьми. Я не имею право никому открывать.
