Было десять часов вечера; Мадемуазель наполняла медный таз горячей водой из кувшинов. Ванго спал на руках у матери. Вот уже несколько дней яхта находилась далеко от театра военных действий. Плющик сложил голубой шелковый квадрат. Он не подозревал, что когда-нибудь эта надпись на платке выдаст его сына, и враги начнут за ним охоту.
Вот показался первый маяк острова Крит. В тот миг достаточно было порыва ветра, чтобы платок выпорхнул из рук Плющика и исчез под водой. Тогда судьба Ванго сложилась бы совсем иначе.
В своем пятистраничном письме к Ванго Мадемуазель рассказывала об этом и о многом другом — просто, но выразительно. Она также писала о сокровище, которое мать Плющика спрятала на яхте в начале революции. В письме подробно описывался маленький порт, где однажды ночью на борт погрузили бочку с оттиском царской печати на замке.
Доктор Базилио долгие годы вновь и вновь перечитывал это письмо.
Когда-то давно он даже купил русский словарь, чтобы проверить значение некоторых слов, переведенных ему каторжником с Липари. Потом, когда Мадемуазель исчезла, оставил словарь в ее опустевшем доме в Полларе.
На этих пяти страницах она также коротко рассказывала о своей парижской молодости и даже о том, где тогда жила, что еще больше заинтриговало Базилио. Это был точный адрес того места, где она работала перед отъездом в Россию в 1914 году. Когда же Ванго приедет за письмом Мадемуазель, которое заполнит белые пятна в его жизни?
Для Базилио многие фразы, обращенные к Ванго, оставались загадочными и полными поэзии.
Видишь, на самом деле я все помню. И звезда, которую я вышила на твоем голубом платке, точно указывает на место трагедии по отношению к нашим островам, образующим букву V.
Эти слова явно ни о чем не свидетельствовали, даже если расположение Эоловых островов на море и впрямь напоминало букву V. Переводчик с Липари наверняка ошибся. Но Базилио все равно любил эти лирические строки, которые, как он считал, адресованы ему.
Пробило девять утра, но было темно, как ночью. Вот уже два года башенные часы Парижа — в соответствии с берлинским временем — показывали на два часа меньше.
Двое мужчин шли по Елисейским Полям. Первого звали Огюст Авиньон. На шее у него был черный шерстяной шарф, на голове — шляпа, надвинутая до ушей, чтобы защитить их от колючего холода. За ним шел молодой человек, прижимая к груди тяжелый портфель. Авиньон говорил беспрестанно, отдавая короткие распоряжения, похоже, лишь ради того, чтобы как можно чаще слышать ответ молодого помощника:
— Да, комиссар.
Авиньон был комиссаром всего девять месяцев и еще не привык к новому званию.
— Его действительно зовут Макс Грюнд?
— Да, комиссар.
— Выясните его должность.
— Да, комиссар.
— Я всегда обращался к нему просто «месье». И теперь выгляжу как дурак.
— Да, комиссар.
— Что?!
— Простите, комиссар. Немцы каждый день открывают новые канцелярии. Мы уже вконец запутались.
Уличные фонари не горели. Город тонул во мраке. Им встретились мужчины, с трудом толкавшие тяжелую тачку с дровами.
— Еще далеко?
— Сто метров, комиссар.
— Вам стоит послушать, как я с ним разговариваю. Дело пахнет жареным.
— Понимаю вас, комиссар.
— Значит, отправляетесь в отпуск, Муше?
— Да, до Рождества.
— Чем займетесь?
— Жена хочет навестить родных в Ницце.
— Когда начинается ваш отпуск, Муше?
— Со вчерашнего дня.
— Прекрасно.
Авиньон слушал себя, и ему казалось, что он узнает интонации великого Булара. Он подражал ему изо всех сил, пытаясь вырасти в собственных глазах: демонстрировал значительность, суровость и великодушие больше, чем это было ему свойственно. И, как правило, попадал впросак.
— Передайте привет вашей жене. Моника, кажется?
— Нет, Элиза.
— Лиза, ну да, разумеется.
— Элиза, комиссар.
— Не придирайтесь, Муше. И веселого Рождества вашим детям.
— Да, комиссар.
У Муше не было детей. Авиньон выбрал его помощником, поскольку тот был молод и никогда не видел прежнего комиссара, а значит, в его глазах Авиньон не был обречен выглядеть бледной копией Булара.
— Это здесь, — сказал Муше.
— Что бы там ни говорили, у них губа не дура, — заметил Авиньон.
Они остановились перед чугунными воротами. С балкона красивого особняка в глубине двора свешивался флаг со свастикой. Франция проиграла войну, и Германия оккупировала все, чем славилась страна.
Они предъявили удостоверения.
— Комиссар Авиньон к Максу Грюнду.
Полицейские пересекли двор, вошли в вестибюль и попросили секретаршу доложить о них. Она пригласила их сесть и пошла по лестнице наверх. В здании стояло приятное тепло. Двери непрерывно хлопали, по коридорам сновали военные с папками в руках. Какой-то солдат заменял витражную секцию в двери: гестапо только недавно реквизировало это великолепное здание. Муше присел на банкетку. Авиньон продолжал стоять. Заметив прислоненную к стене и закрытую тканью картину, он подошел к ней и откинул край материи.
