— Как насчет нового пари? — Тошик провожает взглядом новенькую, а потом коварно на меня смотрит. — Не… брось, вдруг она заразная… — я отрицательно мотаю головой, убираю руки в карманы и ежусь от ноябрьского холода. На самом деле я не хочу на нее спорить, у нее на лбу написано, что это очень сложный вариант, а мне лень заморачиваться. Волей случая, беспризорница Василиса Чумакова попадает в элитную, частную гимназию, где сразу же наживает себе врагов и становится объектом спора, но она готова к любым провокациям и собирается любой ценой поставить на место зазнавшихся мажоров.
— Васька, ты спишь? — шепот за спиной лишает меня возможности пошевелиться.
Нужно замереть, лежать тихо, как мышка. Стараюсь выровнять дыхание, чтобы грудная клетка не ходила ходуном, а плечи не дрожали. Изо всех сил жмурюсь, стискиваю губы, до боли прикусываю щеки. Сердце бьется о ребра, как у загнанного зверя, медленно втягиваю носом прохладный воздух и так же медленно его выпускаю.
Только бы не зашевелиться, только бы не зашевелиться!
От каждого нового шороха обрывается моя душа, чувствую во рту солоноватый привкус, слегка разжимаю челюсть, на этот раз прикусила слишком сильно, теперь во рту останется новая отметина, которая будет долго заживать. До жути хочется двинуться или почесаться, но нельзя.
Копошение, шорох ткани. Сердце превращается в маленький комок, прячется куда-то между ребер, спина гудит, словно меня отходили плетьми.
Только не слушай! Не слушай!
Жмурюсь еще крепче, в глазах стоит цветастая пелена, как будто отражается разлитый в луже бензин. Скрип половицы, и дыхание сразу замирает, слышу, как бьется мое маленькое сердце, оно стучит так сильно, что мне кажется этот звук слышу не только я, он накрывает меня эхом и заставляет сжаться еще сильней. Деревянный пол пружинит, шарканье медленных шагов становится все ближе и ближе, я всё таки не выдерживаю и дергаюсь, втягиваю голову в плечи и сворачиваюсь в клубок, а потом проваливаюсь в темноту, будто на бешеной скорости лечу вниз по туннелю.
Открываю глаза и резко сажусь на кровати. Вокруг полная темнота. Как же так? Я же оставляла фонарик включенным! Пока дыхание бешено шарашит, а тело бьется в испуге, быстро шарю рукой по стене, нахожу кабель и тяну на себя.
Да чтоб ты провалился! А ты и провалился…
Разворачиваюсь, цепляюсь пальцами за панцирную сетку, наклоняюсь, смотрю на тусклый свет под кроватью и чертыхаюсь, опять телефон упал в щель у стены, оставив меня без света, наедине с моими кошмарами. Однажды у меня будет полноценный ночник и тогда ко мне не проберется ни один кошмар!
Спускаю на холодный пол босые ноги, приседаю и тянусь к своей пропаже сквозь мелкий мусор и крошки. Иди-ка сюда!
Долго лежу, пытаюсь отвлечь себя мыслями, но не получается. Сердце так и бьется, как шальное, хотя теперь телефон лежит прямо около меня и неплохо освещает комнату. Чтобы успокоиться смотрю на три точно такие же кровати, на которых мирно посапывают девчонки. Иванова, конечно, лохудра! Ну я ей завтра устрою взбучку! Вижу, как из под ее подушки виднеются пустые фантики от шоколадных конфет. А говорила, что на мели! Показываю ей язык и перевожу взгляд к окошку, в нашей комнате совсем холодно, поэтому прячу нос под одеяло. Уже светает, сегодня снова будет пасмурно, поэтому солнечные лучи не бьют в окно, а превращают небо из темно-серого в светло-серое. Ну здравствуй, новый день! Что ты приготовил мне сегодня?
Быстрым темпом несусь по коридору, широко размахивая руками, смотрю под ноги и улыбаюсь своим носкам, один ярко оранжевый, второй розовый и чуть короче, они так забавно выглядывают из под черно-былых прорезиненных кед, что ловлю на себе кучу взглядов. Ну а что? Я виновата, что носки постоянно куда-то деваются? Что мне сделать, если из чистых нашлись только эти два несчастных бедолаги без пары? Я же их не печатаю!
— Чумакова, ты куда так летишь? Сейчас кого-нибудь собьешь!
Галина Ивановна притормаживает меня за рукав старой олимпийки. К ней жмется заплаканная девчонка, совсем мелкая, лет восемь- девять на вид. Новенькая. Какой маленький, бедный мышонок, с синяками под глазами. От беглого взгляда на нее, настроение из дурковатого сразу превращается в тоскливое, на мгновенье свожу брови, но быстро возвращаю их назад, пока никто не заметил.
— Чумакова, зайди ко мне после занятий, — Галина Бланка серьезно смотрит на меня из под очков, — Есть для тебя хорошие новости.
— Прямо таки хорошие? — я ехидно улыбаюсь и перекатываюсь с носков на пятки.
— Хорошие! И вынь руки из карманов! — говорит строго, — Никакой культуры!
— Как это никакой? — склоняюсь в реверансе и отвешиваю карикатурный поклон, — Сильвупле! Бонжур! Жувуфер пипи! (* je veux faire pipi — я хочу пи́сать)
— Дурында ты, Васька! — директриса прыскает смехом, — Хоть поняла, что сказала?
— Уи! — я растягиваю улыбку до ушей, а потом опять смотрю на мышонка и в душе сразу становится темней, — А кто тут у нас?
Слегка наклоняюсь к ней, пытаюсь заглянуть в зареванные глаза, но девчонка прячется за Галину, утыкается лицом в ее бок и испуганно висит на руке.
— Ну ты чего молчишь? — подталкивает ее ко мне, но ребенок боится разжимать пальцы, изо всех сил держится за Галинину пухлую руку, — Василис, может проводишь ее, у меня время поджимает?
— Давайте, — пожимаю плечами и тяну девчонке ладонь.
Нехотя и недоверчиво цепляет меня тонкими, бледными пальчиками, я прочищаю горло и веду ее по коридору. За собой она волочит небольшую сумку.
— Глянь, какие носки! — говорю гордо, — Италия! Сумасшедших денег стоят!
