– Да ты че, Серега? – опешив, пробормотал Алик. – Ты вообще как тут оказался?
Тот отвернулся с таким видом, словно пытался отвязаться от назойливого призрака ванной комнаты, появляющегося в самый неподходящий момент:
– Какой я тебе Серега?
– Ну и рррокировочки… сильные! – выдавил из себя Алик фразу, входящую в классический перечень номеров, данных Б. Н. Ельциным. – Понима-а-аешь…
– Ничего я не понимаю!
– По-моему, кто-то из нас сошел с ума, – сказал Мыскин и, довольно бесцеремонно отстранив разглядывающего свое распухшее лицо страдальца, включил душ.
Тот, казалось бы, только по-настоящему заметил Алика Иваныча. Повернулся к нему с лицом Ипполита Матвеевича Воробьянинова, не обнаружившего денег в очередном стуле, и рявкнул дребезжащим, но, несомненно, хорошо поставленным голосом:
– Так это Романов шутит такие мерзкие штучки, чертова каракатица? Я думал, блин, что это отель какой-то особо занюханный, а это, блин… Ну, он у меня попарится с собственной жопой, дурачок хре…
Продолжение этой искрометной фразы Алик так и не услышал: раздался долгий звонок в дверь.
В страдающей от абстинентного синдрома голове это прозвучало как железом по стеклу.
Дз-з-з-з!
Алик сдавленно глотнул, ощутив, как по спине холодной будоражащей волной катится озноб – от неожиданной, бессознательной тревоги…
– Открывать? – Он вопросительно посмотрел на ничуть не отреагировавшего на звонок «Воронцова». – Что-то я не припомню, чтобы кто-нибудь так звонил… может, Лена? Да нет, она вряд ли…
– Да открывай ты! – оборвал его тот. – Это, по ходу, за мной. Кончился арсенал шуточек. Я помню, было дело, когда в Лондоне…
Алик смерил его, мягко говоря, недоуменным взглядом, а потом распахнул дверь ванной и пошел к входной двери. Звонок прозвучал вторично. Алик протянул было руку к замку, чтобы защелкнуть дверь на цепочку и спросить через глазок, кто это, собственно, пожаловал, но в этот момент в замке что-то щелкнуло и дверь распахнулась.
Алик машинально отпрянул, и в прихожую ввалился здоровенный парень в черной футболке, обтягивающей мощные мышцы рук и торса, и в короткой жилетке.
В руке он держал пистолет. Длинное дуло молниеносно мелькнуло в воздухе и ударило в бок Мыскину с такой силой, что тот, скрючившись и хрипло охнув, отвалился к стене и сполз до самого пола.
Несколькими ударами ноги в массивном ботинке здоровяк перевернул длинное худое тело Александра и уложил на живот, а потом заломил руки и больно ткнул дулом пистолета в затылок.
– Лежать тихо, падла!
– Да ты че, брателло, мы уже бабеус за эту хату скинули, тут какая-то непонятка… – начал было Мыскин, но тут же получил такой удар в основание черепа, что пол гулко ухнул и оплыл перед глазами, в белесом воздухе закружились искры, а потолок в серых разводах, уваливаясь, как крылья дельтоплана, заполоскал над его головой, словно свежевыстиранная простыня на бельевой веревке.
– Молчи, падла! – громыхнуло над его головой.
– Но…
– Защеми хлеборезку, я сказал!!
В прихожей появились еще двое амбалов, и одновременно из комнат появился лысый Сережа Воронцов… или кто это там такой есть, ошеломленно заметалось в мозгу Алика.
– А-а-а, явились, – буркнул он, – а то что-то я не пойму… проснулся черт-те где… никого нет, ни тебе пожрать, ни…
– Ладно, пошли! – грубо оборвал его первый амбал. – Расквакался тут, гнида!
Тот буквально онемел: если судить по выражению его лица, то, по всей видимости, никто в жизни никогда не разговаривал с ним так неприкрыто грубо.
– А этого чего? – после некоторой паузы проговорил он, указывая пальцем на распростершегося на полу Алика. – Никак… ка-а-анчать его собрались?
Словно молния прожгла ноющую от плотного удара здоровяка голову Мыскина: он вспомнил этот несколько шепелявящий жеманный голос, манерно растягивающий гласные, вспомнил и выхватил из памяти эти певучие, чуть наигранные интонации прирожденного паяца.
Аскольд. Собственной персоной. В воронцовской квартире. Нарочно не придумаешь.
…Но без грима, с изменившейся от нажитых за ночь кровоподтеков и синяков физиономией, налысо обритый, – он куда больше походил на впавшего в запой и нарвавшегося на несколько добрых кулаков Сережу Воронцова, чем на самого себя – Аскольда. Те же движения, та же фигура и рост, та же манера поворачивать голову, та же – насколько можно судить по распухшему лицу – мимика.
Амбалы никак не отреагировали на вопрос Принца – если иметь в виду словесную реакцию.
Зато иные формы общения были представлены в самом интенсивном порядке.
…Московская «суперзвезда» наклонилась над лежащим на полу Мыскиным, и в эту секунду кулак одного из незваных гостей легко коснулся головы Аскольда – казалось бы, совсем легкое касание, но тот, не издав ни звука, мешком упал прямо на Мыскина, ткнувшись носом между его лопаток.
– Ты, мудила, полегче его… а то пойдешь в расход по статье «порча олигархической собственности»! – с претензией на хромающий на обе ноги юмор прошипел кто-то. – Ведь его родственничек…
Мыскин не успел дослушать фразу главного налетчика до конца; грубый голос спросил: «А что с этим, братва? Фирс сказал – убирать?»
