Рукавицын тяжело вздохнул, осмотрел незавидное обиталище Нищина и сказал:
– Что ж ты до жизни-то такой дошел?
– А чево жизни? – обиделся Григорий. – Жизнь, так я тебе скажу, я не жалуюсь. Сын вот у меня только – полудурок. А так нормально. Только что ушел. А что я тебе машину попортил, так это он и виноват. Но мы… ик!.. свои все-таки… сочтемся!
– Сочтемся! – с сомнением выговорил Рукавицын, глядя на драные штаны Нищина и думая, что тот совершенно соответствует своей деклассированной фамилии. – Ладно… помял ты мне машинку, но по старой памяти… да уж. Все-таки побратались.
– А ты, Василь… ик!.. не это… не бедствуешь, я смотрю, – выговорил Гришка, рассматривая неброскую, но дорогую одежду Рукавицына и особенно часы на его левом запястье и прицепленный к поясу мобильный телефон.
– Нет, не бедствую. Я в Москве работаю. Хотя приходится мотаться по всей стране. Я сейчас настройщиком аппаратуры работаю у Аскольда. Певец такой модный, слыхал?
– А, ну да, – отозвался Гришка. – Вон там у моей дочки, у Аньки, на плакате болтается. Анька, дура, говорит, что этот Аско… Аскаль похож на нашего Сережку. Только чушь это собачья.
– Я приехал пораньше, чтобы проверить акустику этого клуба, вот, прямо напротив тебя который. Там послезавтра концерт Аскольда будет. Еду, а тут из окна этот твой сливной бачок вылетает и мне в стекло – хрррясь! А потом, оказалось, и ты сам вылетел.
– Это меня Сережка, паразит, выкинул. – сообщил глава семейства Нищиных.
Рукавицын кивнул, потом произнес:
– Ладно. Сейчас мне некогда. Зайду завтра. Или ты мне лучше позвони. Вот моя визитка, не потеряй. А то у тебя тут выпить… как-то не то. Ну, бывай, Григорий.
Он хотел было выйти, но Гришка вцепился ему в плечо и заговорил:
– Это… Василь… деньги уж коли есть, так займи по душам. А то вон оно как.
– Только не говори, что это на лечение, – отозвался Рукавицын, но деньги дал. Сто рублей.
Он появился не завтра, а послезавтра. И не один, а с высоким статным парнем, носящим смешную и совершенно ему не подходящую фамилию Курицын. Сама фамилия, а тем паче сочетание фамилий – Курицын и Рукавицын – рассмешило Гришку, и он смеялся до колик и до угрюмоватого тычка Василия:
– Ну, Григорий. Утихомирься. Дело к тебе есть.
Гришка поднялся с дивана.
– Как-кое дело?
– У тебя квартира большая? – спросил его Курицын, он же Гриль.
– Да, а что ж! Четыре комнаты, – гордо заявил тот.
– Нам нужна одна.
– Пожить, что ли? А… ну нет, я понял, – оценив брезгливую усмешку на лицах и Гриля, и Василия, исправился Гришка. – Комната, значит?
– И полная конфиденциальность, – добавил Гриль. – Я слыхал, ты недолюбливаешь своего сына?
– У-у-у… блина… чтоб…
– Все ясно, – оборвал его Василий. – В-общем, он не только тебе пакостит, но и другим людям. Серьезным. Нужно, чтобы он перекантовался у тебя два дня, но из квартиры его никуда не выпускать. Если мусора запалят, у тебя все чисто: скажешь, что у сына белая горячка, буянит, вот и пришлось связать. Думаю, что тебе поверят, – с непередаваемой иронией добавил Гриль.
– А кому… что? – взъерошился Гришка. – Кому он… а мне ничего за это не будет, что он кого-то там серьезных… нет?
– Будет. Будет гонорар. Если, конечно, он у тебя надежно перекантуется.
При слове «гонорар» Нищин насторожился и стал оглядываться по сторонам, а потом приложил руку к губам и выговорил:
– Тс-с-с… тут у меня жинка. Она если услышит про деньги, все под ноль вычистит. А сколько денег-то?
– А сколько хочешь. В разумных, конечно, пределах, – ответил Рукавицын.
Аппетиты Гришки не простирались дальше ящика водки, но тем не менее он зажмурил глаза и выдохнул:
– Пять… нет, десять тысяч!
Василий надменно улыбнулся, а Гриль сказал:
– Хватит и пяти.
– А… м-м-м…
– Аванса не будет! – резко оборвал его Курицын. – Мы не пенсионный фонд.
Григорий было надулся, но, посмотрев на холодное и ничего не выражающее лицо Гриля, сдулся и пробурчал:
– Ну да, конечно… меня можно обижать. Ну да, конечно.
Когда за гостями захлопнулась дверь, Гришка еще раз пробормотал свое «ну да, конечно», а потом просунул голову в, с позволения сказать, гостиную, превращенную в ночлежку и, убедившись, что жена и две дочери спят, а сожитель старшей квакает в туалете, вытащил из-за вешалки заначенную пластиковую бутыль самогона и отхлебнул.
А потом спрятал пойло и, повернувшись к зеркалу сначала одним боком, потом другим, важно поднял указательный палец и изрек:
– Пора пожить по-человечески.
