Филипп, спавший в своей гардеробной в Пале-Рояле, почувствовал ужасную боль тот час же, когда первый болт с серебряным наконечником пронзил тело его создателя. Филипп знал, что так будет, — знал, что будет испытывать боль вместе с ним, но не думал, что боль будет такой, как если бы убивали его самого. Филипп не мог проснуться, он не мог вскочить и закричать, не мог спастись бегством, хотя ему казалось, что его тело пронзают десятки стрел, смоченных в едком яде. А потом обжигающие лучи солнца положили всему конец. И боль тут же ушла, оставив после себя пустоту, холодную щемящую тоску, и отчетливое понимание того, что случилось нечто непоправимое. И Филипп плакал кровавыми слезами, осознавая весь ужас своего предательства и всю безмерность своей потери. Он сам обрек себя на одиночество, которое пребудет с ним теперь на веки вечные… Обычно принц не видел снов, с наступлением рассвета он все равно, что умирал, он ничего не чувствовал и не сознавал. Но этот злосчастный день он запомнил. Потому что хотя физическая боль и ушла, оставив после себя только горькое послевкусие, боль душевная становилась все сильнее час от часу. Теперь Филипп было свободен, но, похоже, свобода далась ему слишком дорогой ценой… Лоррен чувствовал себя не лучше, он был мрачен, зол и раздражителен. Победа его тоже не радовала.
Но прошло время и выяснилось, что к вампирам вполне относится то же самое, что и к людям — чувство потери перестает быть мучительным и всепоглощающим. Несколько недель или месяцев спустя, Филипп и Лоррен научились жить с пустотой, оставшейся после смерти их мастера, они научились снова заполнять ее друг другом.
Филипп сдержал свое слово и аббата Гибура на следующий же день после того, как тот дал дознавателям «Огненной палаты» нужные показания, перевели из Шатле в Бастилию. Где поселили в апартаментах, в которых прежде обретались только принцы крови, и где тот не терпел никаких лишений. Распрощавшись с надеждой получить бессмертие, Гибур всеми силами пытался придумать, как ему отсрочить свою кончину, но что он мог без своих магических книг и без жертвоприношений? К тому же, как и в Шатле повсюду вокруг его узилища были начертаны знаки, мешающие колдовству. Тьма больше не подпитывала его силы, и довольно скоро они истаяли. Всего через четыре года после заключения, Гибур умер в своей постели от старости. Смерть его, правда, затруднительно было бы назвать тихой и мирной. Как рассказывал позже начальнику тюрьмы наблюдавший за кончиной аббата тюремный врач, бедный узник ужасно мучился, он бился в корчах и страшно кричал и как будто даже отмахивался от кого-то, мешая врачу пустить ему кровь и дать лекарства.
— Казалось, будто все демоны ада разом явились по душу этого человека, — говорил тюремный эскулап, — И все произошло так быстро, что ни я, ни спешно приглашенный священник ничем не смогли помочь ему — ни душе его, ни телу…
Маска посмертного ужаса так и застыла на лице покойного, так что даже жутко было на него взглянуть. Заключенного быстро отпели, зашили в мешок и похоронили на тюремном кладбище.
А Филипп с Лорреном жили в Пале-Рояле еще довольно долго, с помощью косметических средств предпринимая все более тщетные попытки старить свои лица, и с помощью специальных подкладок, подшитых под одежду, создавать видимость нездоровой одутловатости, свойственной преклонному возрасту. Все это было довольно утомительно, но Филипп долго не мог решиться покинуть дворец и навсегда оставить образ жизни, к которому так привык.
Но, в конце концов, пришла пора сделать это. Филиппу в ту пору уже перевалило за шестьдесят и никакие ухищрения уже не могли скрыть того, что он выглядел слишком молодым для столько почтенного возраста.
Настал день и в загородной резиденции принца Сен-Клу была разыграна смерть герцога Орлеанского от апоплексического удара.
А вечером накануне Филипп повздорил с королем, который считал, что тот требует слишком многого, когда просит переписать на свое вымышленное имя все новые и новые средства. До того он выпросил уже немало!
— Ты же не хочешь, чтобы твой брат был голодранцем?! — возмущался Филипп, — У меня целая вечность впереди, я должен обеспечить себе достойное существование!
— Того, что ты уже получил, хватит на целую вечность десятку таких, как ты и твой Лоррен, — отвечал король, — Ты должен оставить хоть что-то и своим живым потомкам!
— Им не нужно столько, сколько мне! Деньги могут обесцениться, драгоценности у меня могут украсть, мне нужны еще и земли!
— Золото никогда не обесценится, — парировал король, — А украсть у тебя что-то еще посложнее, чем у Мазарини. С какой стати я перепишу земли, принадлежащие твоей семье, какому-то безродному дворянчику? И потом — аббатства отдающие свой доход нежити, по-моему, это уже слишком!
Филипп назвал короля скрягой, и они еще долго громко выясняли отношения, на радость дворцовым сплетникам, которые, хотя и не вполне понимали, о чем идет речь, смогли сделать вполне правильные выводы: Филипп снова что-то требует, король снова пытается его образумить.
