Вряд ли это было так, но если я буду отрицать, то Яков подумает, что я просто смущаюсь, а я не смущаюсь. Стыдно должно быть Анаис — за то, что она так одета в одном из самых эксклюзивных клубов Лондона, за то, что утащила с танцпола случайного парня, даже не уточнив его имени, за то, что пытается трахнуть незнакомца, когда прекрасно знает, что помолвлена.
— У нее… — Я пытаюсь придумать оправдание. — Дерьмовое воспитание.
— Ну и что? — говорит Яков, его тон явно подразумевает, что он считает, что у меня тоже дерьмовое отношение.
Я бросаю на него взгляд. — Ну, у меня есть стандарты, ясно?
Яков проводит татуированной рукой по голове, почесывая череп сквозь стрижку. Костяшки его пальцев покрыты синяками и корочками от порезов. Якову пришлось нелегко в Спиркресте, когда он только начинал учиться, но уже давно никто в школе не смеет поднимать на него руку. И, тем не менее, без травм он, похоже, никогда не обходится.
Я бы спросил, в чем дело, но мы все уже знаем, что происходит. Жизнь Якова — как замок Иф: непроницаемая, неприступная, непостижимая.
— Значит, она тебя отвергла? — спрашивает он наотрез.
— Не будь мудаком. — Я вздыхаю. — Конечно же, она меня не отвергла.
— Мм… — Яков неопределенно хмыкнул. — Никаких акций Novus для тебя, да?
— Нет.
Мы молча докуриваем сигареты. Тон Якова может быть грубым и язвительным, но он также знает цену молчанию. В отличие от Закари, который будет высказывать мне свое мнение в самых резких и грубых выражениях, или Эвана, который напьется и будет сочувствовать мне, Яков совершенно счастлив оставить меня наедине с моими мыслями.
Что сейчас является и благословением, и проклятием.
Потому что в моих мыслях полный беспорядок, хаотичный шторм. Я думаю о дурацкой юбке Анаис с блестками, сверкающей в клубе, о том, как она схватила меня за пояс, чтобы вытащить с танцпола, как она выгнулась дугой и беззастенчиво просила то, что хотела.
Это было сексуально, пока происходило, — отличное качество, которое можно найти в случайной девушке в лондонском клубе, — но в невесте оно совершенно неуместно.
Потому что, как бы я ни думал об этом, есть только два варианта: либо Анаис знала, кто я такой, и просто пыталась играть со мной в игры разума своей дерьмовой попыткой соблазнения, либо она действительно не понимала, кто я такой, и была совершенно готова изменить мне, своему жениху, со мной, каким-то случайным парнем, которого она вытащила в клубе.
Не может быть, чтобы Анаис не знала, кто я такой, или не узнала меня. Может быть, мы еще не встречались лично, но мое лицо расклеено по всем социальным сетям, блогам сплетен и таблоидам. Кроме того, я не могу представить, чтобы ее родители не использовали мою внешность в качестве аргумента, уговаривая ее на эту дурацкую помолвку.
Мои родители, конечно, пытались, но я не позволил им так легко манипулировать мной.
А что, если она совсем не та, за кого я ее принимаю? Анаис — довольно распространенное французское имя.
К сожалению, я не могу придерживаться ее очень долго.
Мы с Яковым докуриваем сигареты, бросаем окурки в лужу, образовавшуюся между булыжниками аллеи, и возвращаемся в клуб.
Мы пересекаем тусклый коридор, когда дверь одного из туалетов открывается, и оттуда выходит девушка. Ее волосы длиной до плеч заправлены за уши, а юбка с блестками сверкает даже при слабом освещении. Она довольно высокая, немного полноватая — фигура волейболистки, но без атлетизма и грации.
При виде нас ее шаги замедляются, и Яков заинтересованно наклоняет голову. Он смотрит на нее, потому что понял, что это та самая девушка из пари — моя новая девушка, как он выразился, или потому что он ее разглядывает? С Яковом трудно сказать. Внезапный импульс заставляет меня поднять руку и показать девушке средний палец.
Ее темные глаза удивленно расширяются, а затем она, скорчив гримасу, делает ответный жест и спешит мимо нас.
— Твой наряд — мусор! — Я окликаю ее, потому что скорее умру, чем позволю ей оставить за собой последнее слово — или последний средний палец, в данном случае.
Она поворачивает голову и отвечает обманчиво сладким голосом. — Как и твоя техника поцелуя.
Я одариваю ее своей самой ледяной ухмылкой. — Но ты все равно намокла.
—
—
—
—
—
Она исчезает через двойные двери в ярком свете и музыке. Вслед за ней в коридоре воцаряется тишина. В моей груди бурлит раздражение. Не могу поверить, что последнее слово осталось за ней. Я уже подумываю пойти за ней в клуб и вытащить обратно, чтобы продолжить обмен оскорблениями.
