— А ты не боишься, что он и тебя убьёт, как короля с королевой?
Мотаю головой.
— А я бы боялась, — шепчет Фрида и сжимает мои пальцы. — Особенно теперь.
— Почему?
— Мне кажется… — Воровато оглядевшись, Фрида приникает к моему уху и жарко шепчет. — Я думаю, Император владеет даром магии.
— Что?!
Фрида зажимает мой рот ладонью и снова шепчет:
— Когда он рванул к мальчику, он на несколько мгновений почти растворился в воздухе, а потом оказался под деревом. Обычные люди так не могут.
Сердце холодеет: если Фрида права, то Император скрывает свой дар, и что он сделает с ней если поймёт, что она видела его тайные способности?
— Ты будешь молчать? — Вглядываюсь в её глаза.
— Конечно. Я же не дура.
Крепко накрепко обнимаю её и громко произношу:
— Как хорошо, что ты здесь.
Мы ещё немного болтаем о нарядах, тканях восточных провинций, и я покидаю комнаты Фриды.
Застываю в коридоре между двумя постами стражников, приставленных к спальням моего мужа и сестры.
Император догадался, что она видела его силу? И если да, что сделает?
Я должна защитить сестру, но если он всё же не понял? Не сделаю ли просьбами хуже?
Постояв в нерешительности, я всё же направляюсь в покои Императора. Они так близко, что я не успеваю передумать, прежде чем стучу в золочёные двери и слышу глухое:
— Войдите.
Стражники раскрывают створки, и я шагаю в переполненную запахами благовоний комнату. Сотни свечей стоят на столиках, стекая в полукружья подсвечников ароматным воском. Несмотря на буйство огня, в комнате будто темно, всё в тревожном багрянце.
Император сидит на софе напротив двери. Сидит в одних шароварах, облокотившись на широко расставленные колени. Перед ним стол с огромным золотым кубком и кувшинами. Потемневшие глаза Императора странно мерцают.
— А, это ты, — тянет он и откидывается на спинку софы.
Мускулы перекатываются под испещрённой шрамами кожей. Я должна смутиться, но вспоминаю рассказ о рабском клейме, и меня невыносимо тянет подойти и увидеть его своими глазами.
— Я не помешаю? — тихо произношу я.
Но Император слышит, глухо отзывается:
— Ты мне никогда не мешаешь, Мун. Мы же семья. — В голосе чувствуется насмешка.
Делаю несколько шагов к нему. Улавливаю среди дыма благовоний яркий запах вина. Останавливаюсь.
— Что-нибудь случилось? — продолжаю подходить, выискивая на его плечах подходящий по размеру шрам.
— Нет.
— Когда всё в порядке — не пьют в одиночестве. — Останавливаюсь рядом с софой.
На плече Императора застарелое пятно шрама размером с яйцо. «Значит, не солгал», — думаю со странным, непонятным чувством.
Моё запястье оказывается в тисках сильных пальцев. Рывок — и я уже сижу рядом с Императором.
— Выпей со мной, — глухо просит он.
И его голос утопает в бешеном стуке моего сердца. Кажется, оно выскочит из груди. Глаза Императора слишком близко, в них нет легкомысленной яркой зелени, они тёмно-зелёные, сумрачные, бездонные…
Мун слишком близко. И это блаженство. Странное блаженство даже не обладать женщиной, а просто находиться рядом, дышать с ней одним воздухом и, сжимая тонкое запястье, чувствовать трепет её пульса.
Моя страсть захлёбывается в нежности. Страх в глазах Мун пристыжает. Отпускаю её руку, прошу:
— Посиди со мной.
— Хорошо, — кивает Мун и смотрит на стол, на кубок. — Что-нибудь случилось?
Пожимаю плечами. Не объяснять же ей, что я, кажется, способен влюбляться, и это безмерно меня огорчает. Хотя, конечно, пью я не поэтому.
— Сегодня день поминовения моих родителей. — Наливаю вина в кубок. — Выпить достаточно по кубку за мать и отца, но я немного увлёкся.
— Они умерли в один день?
— Да. Их убили мои соперники. И братьев, сестёр, бабушку с дедушкой. В общем, всех ближних родственников, которые у меня были.
Прикрываю глаза. В висках стучит мысль: «Из-за меня погибли все её кровные родственники».
Отставив кувшин, обхватываю ножку тяжёлого кубка и протягиваю Мун. Смотрю на тёмную, мерцающую поверхность красного вина.
— Помяни и своих родителей. Они умерли не в этот день, но… — Снова сжимаю её ладонь. Не хватает только смелости посмотреть ей в глаза. — Прости меня. Если бы можно было победить, не тронув твоего отца, я бы так и сделал.
Мун молчит. Её рука в моей ладони сжимается. Другую она стискивает между колен. Ниже склоняет голову.
— Ты меня ненавидишь? — прямо спрашиваю я. Прикрываю глаза и качаю головой. — Не отвечай. Не стоит.
Даже если она скажет «нет», не поверю: у меня такая репутация, что в ненависти признается лишь безумец.
Ладошка Мун выскальзывает из тисков её колен, ложится на моё плечо, скользит.
— А я ведь не до конца поверила про рабство и клеймо.
По коже бегут мурашки. Закрываю глаза. Глубоко вдыхаю, наслаждаясь заполошным сердцебиением, щекотным ощущением внутри и накатившей на меня лёгкостью. Кажется, будто за спиной раскрываются крылья…
Мой порыв обхватить Мун и прижаться к её губам прерывает громкий стук в дверь.
Открываю глаза, и снова наваливается тяжесть обыденной жизни. Отпускаю руку Мун и громко разрешаю:
— Входите!
***
— Беги! Ты должна сбежать из дворца! — Неведомая сила тянет прочь.
