– Я согласен, что всех, кто хочет покинуть Францию, логичнее всего поджидать в Кале, – кивнул Арман. И продолжал, отвечая на невысказанный вопрос девушки. – Однако тем и хорош этот порт, что там пытаются отлавливать всех, кто хочет нелегально покинуть республику, и среди этих всех, поверьте, мы с вами занимаем отнюдь не первое место в списке лиц, опасных для правительства и режима. Не хочу оскорблять ваше самолюбие, но кто вы, в сущности, такая? Думаете, Робеспьер или кто-то из его присных верит, что семнадцатилетняя девочка, просидевшая несколько месяцев в тюрьме, опасная заговорщица? Ничего подобного! Они далеко не идиоты.
– Но разве они не охотилась за нами? Разве не нагрянули в ваш парижский особняк, и потом – в Монси? Разве в Суарсоне не висели воззвания с нашими портретами?
– Ужасными портретами, к слову сказать, – Ламерти переменил позу и закинул руки за голову. – Дело не в вас, душа моя, дело во мне. То есть даже не во мне, а в моем состоянии. У грабителей, знаете ли, часто возникают противоречия относительно награбленного, и те, кто захватил меньше, жаждут перераспределения в свою пользу. Особенно такие, как Парсен, выбившиеся из грязи. Он и подобные ему, не могли простить мне того, что я и раньше был богат, а с революцией стал еще богаче. Мое имущество давно кололо им глаза, а тут подвернулся повод вычеркнуть меня из списков верных сынов республики, уничтожить, и реквизировав принадлежащее мне имущество, поделить между собой. Парсен подал этим падальщикам отличную идею, никто из них не верит, что вы – преступница, но приняв это за аксиому, можно добраться до меня. Точнее, можно было бы. Удайся Парсенов план с первого раза, все стали бы счастливее и богаче. Но план провалился, я – жив и на свободе. И вы – живы и на свободе. Хотя последнее обстоятельство никого, кроме Парсена, не интересует, поскольку, повторюсь, вы были всего лишь поводом, и только такой тупица, как комендант Суарсона мог поверить, что вы значимей для трибунала, чем я. Насколько мне известно, вами никто не интересовался в монастыре? Уверен, они даже не послали за вами погоню. Разве что Парсен лично отправился на розыски, если в этом захолустье нашлись еще приличные лошади для этих целей. Так вот, возвращаясь, к Кале. Там можно поймать тех, кого власть действительно боится выпустить из страны и из своих рук, тех, кто оказавшись за границей, способен серьезно повлиять на расстановку сил. Поверьте, для рыбаков, закидывающих сети в Кале, и вы, и даже я – слишком мелкие рыбешки.
– То есть за нами больше не будут охоться? – искренне удивилась Эмильенна.
– Специально, скорее всего, не будут, – подтвердил Ламерти. – Но это не значит, что можно перестать скрываться. Если мы будем иметь глупость попасться на глаза, кому не надо, нас поймают. Но в Кале, поверьте, ждут не нас.
– Что ж, вы меня убедили, – серьезно кивнула девушка. – И огорчили…
– Чем же? – удивился Арман. – Тем, что вы не столь значимая персона для якобинцев?
– Вовсе нет, – отмахнулась Эмили. – Меня расстроило то, что вы лишитесь, если уже не лишились, всех своих владений.
– Вы удивляете меня все больше и больше, моя дорогая, – Ламерти посмотрел на девушку так, словно она нездорова. – С каких это пор вам небезразличны размеры моего состояния, частично нажитого преступным с вашей точки зрения путем? Мне казалось, что вы выше всех этих низменных меркантильных интересов. Не могу поверить, что вас огорчит потеря моей собственности во Франции.
– Не всей собственности, – уточнила Эмильенна. – А одного-единственного особняка в Париже.
– Вам так дорог мой парижский дом, где мы впервые встретились? – Арман с интересом подался вперед.
– Во-первых, мы впервые встретились в тюрьме, – безжалостно уточнила девушка. – А во-вторых, я имела в виду вовсе не ваш дом… точнее ваш, но… – Эмили запуталась, пытаясь найти правильную формулировку. – Короче, я имею в виду особняк Лонтиньяков в квартале Марэ. Помнится, вы говорили, что теперь этот дом принадлежит вам, а дядю Этьена вы сделали управляющим в его собственном доме. Теперь, получается, особняк снова конфискуют, а дядюшка может вновь оказаться в тюрьме?
– Это маловероятно, – Ламерти поспешил успокоить собеседницу. – Мало кому известно, что вашего дядю освободили по моему ходатайству. В тот момент Парсен еще не следил за каждым моим шагом. Про особняк тоже вряд ли вспомнят. Тем более, что документы составлены так, что лишь отъявленный крючкотвор сможет разобраться и понять, кто на самом деле является собственником. Формально, всюду в бумагах, владельцем особняка провозглашается ваш почтенный родственник. Моя фамилия фигурирует лишь в паре предложений, но именно в них скрыта суть. Короче, юридически особняк принадлежит Этьену де Лонтиньяку, фактически – мне.
– Это очень благородно с вашей стороны! – прочувствованно произнесла Эмильенна.
